Бобик
Шрифт:
Вошла бабушка.
— Ну, что, моя смиренница? — обращается она к Тате, и обняв молодую девушку, нежно целует ее в белый, спокойный лоб.
Название «смиренница» почему-то смешит Бобика, возвращая ему хорошее настроение. Он смеется раскатисто громко и целует Тату тоже в лоб, как бабушка.
Выглянуло солнышко, прорезав тучу… Точно улыбка сквозь слезы… Дождь перестал стучать о крышу.
— Глядите, солнышко… Бабушка… Тата! Ну, теперь поспеет наш крыжовник, — кричит Бобик и смеется… Ему весело…
Мариша, горничная Таты, принесла из дома калоши Бобика и, надевая их на его тонкие, несколько вялые для его возраста, ножки, прихлопывает по подошвам, приговаривая:
«Ручкой хлоп, хлоп, хлоп, хлоп. Ножкой топ, топ, топ…»Бобик совсем развеселился и с громким хохотом бежит от нее по сырой еще от дождя аллее…
— Где он?
— Сюда… тише… только что забылся…
— Тата, радость, спаси его!
— Катя! Катя, успокойся! Не все еще потеряно, милая…
— Спаси, спаси его…
И, обезумев от горя, она хватает руки, платье младшей сестры и целует их, захлебываясь слезами.
— На вот, выпей…
Белые зубы стучат о стекло стакана… Судорога сжимает горло…
— Мама, мама… — слабо доносится из спальни.
— О-о! — и молодая женщина, подавив стон, бросается туда.
Весь в жару разметался Бобик… По приказанию доктора срезали сегодня его пышные кудри и без них он напоминает маленького, слабого, еще не оперившегося птенчика. Его лицо пышет жаром. Ротик жадно глотает через силу воздух.
— Мама!
— Я тут, моя жизнь, туту, моя радость!
Она осторожно склоняется к ребенку, целует его лицо, ножки, тельце…
— Мамочка, — хрипит он, — ты меня любишь?
Еще нежнее ее поцелуи, еще порывистее прежнего…
— Больше всех в мире? — уже слабее допытывается ребенок.
А голубые глаза смотрят глубоко, пытливо.
— Больше всех, конечно, Бобик, мой ангел!
— И больше дяди Сергея? — скорее угадывает, нежели слышит она.
— Ну, разумеется, прелесть моя!
И новые поцелуи, смешанные со слезами, скрадывают мучительную судорогу ее лица…
— Ах, как мне хорошо теперь, мама, — лепечет больной, — ты ведь никуда не уедешь, останешься ночевать на Татиной кроватке.
— Никуда, моя радость, не уйду от тебя больше!
И чтобы не разрыдаться, она зажимает в зубах тонкий батистовый платочек.
О, эта проклятая связь! Что она сделала!..
— Мама, — шепчет Бобик и лицо его улыбается улыбкой спящего: — смотри, цветочки… желтенькие… белые… синие… Тата, не топчи же их, гадкая… А вон лодочки на озере… Сколько их! Едем, мамочка, едем скорее, скорее… Ах, мамочка… я гадкий, злой… я убил из пушки маленького генерала за то, что
Ребенок бредил…
— Боже, спаси его! Возьми мою жизнь, но сделай чудо!..
Ночь… потрясающая… мучительная…
Ребенок успокаивается на минуту, чтобы страдать еще сильнее…
Бред сменяется стонами; стоны — хрипом, вылетающим из этого бедного горлышка… Доктор был два раза в продолжение ночи.
— Круп… едва ли вынесет…
— Как жестоко, как невероятно жестоко, как невероятно жестоко… Но все же это лучше, нежели ждать, надеяться… напрасно…
Кто это так горько плачет в «проходной»… Это Тата, обожавшая Бобика…
— За что? За что? — мучительно сверлит мозг молодой женщины. — Один ведь он у нее, единственный… И вдруг… Холод сковывает ее члены…
— Мама… — лепечет Бобик.
— Милый, ненаглядный, сердечко мое маленькое!
Ее неудержимо тянет схватить ребенка на руки и убежать с ним далеко, далеко, куда не дотянется до них костлявая, сухая рука смерти…
А ночь ползет — равнодушная, безжалостная. Перед ней призраки прошлого…
Курс ученья кончен… У них приемы, офицерство… танцы… поклонники. Бледная Тата приковывает взоры, — сердца — Катя…
— Если ты будешь куксится — останешься в девках… — говорит полковник своей «неулыбе» — Тате.
— И не надо, папочка! Мне хорошо с вами.
И такой кроткий, такой ласковый взгляд освещает этот великолепный живой мрамор…
Зато Катя не зевает… Прелестное, хотя болезненно подвижное личико. С жуткими, лукавыми, о какими лукавыми глазками!..
— Бесенок, — говорит полковник, — казак… бесенок…
А она хохочет…
— Ах!
Стон это или ей послышалось?
Нет, он спит, весь горячий и потный…
Ночь ползет, а с ней ползут все новые и новые призраки…
Такая же ночь — темная, свежая. Звуки музыки… смех, говор… Длинные, бесконечные аллеи…
— Вы сирена! — слышится ей…
И чьи то губы жгут пониже локтя ее руку.
— «Любовь или нет?» — мелькает в ее голове.
Сладкий трепет охватывает ее всю, томя невыразимо… Слово сказано… Она невеста… А тут смерть отца — ее первое отчаянное горе… горе на пороге к счастью… Скромная свадьба в их полковой церкви… Влюбленные ласки молодого мужа… Поездка в Рим… Венецию… Неаполь… и там роды… новизна материнства и Бобик… Бобик… Бобик… Сколько муки и дивного счастья!..
Она очнулась на минуту…
Что это? Большие, лихорадочные глаза ребенка пристально, не мигая, смотрит в темноту.