Блюз
Шрифт:
IX.
Парни шли двенадцать часов без передышки, по прямой, строго на Запад, пока не наткнулись на одну из уцелевших деревень, километрах в пятидесяти от Воскресенска. В их новых полуботинках, которые Токарев достал в какой-то из подсобок разрушенных универмагов Владимира, хлюпала вода – это были дождь и растаявший снег. К счастью в этой уцелевшей деревне никого не было в живых: полусгнившие трупы оседлых лежали штабелями на главной улице. Около шестидесяти человек: всех возрастов и обоих полов. Запах трупного яда разносился на многие километры вокруг. Чем ближе Джазмен и Токарев подходили к деревне, тем тяжелее становилось дышать; и,
Когда они вошли в деревню, то первым делом оглядели окрестности: украдкой проходя по всем улицам, глядя на разлагающихся женщин и детей, от которых уже почти ничего не осталось. Потом парни вернулись к началу улиц, и Джазмен сказал:
– Что ж, на безрыбье… сам знаешь. – Он улыбался. Этот человек, для которого такие понятия, как дружба и любовь потеряли всякую ценность, человек, гниющий заживо, страдающий заражением крови и испытывающий медлительный и болезненный, мученический приход смерти. Этот человек по-прежнему искренне улыбался, когда видел гниющие останки, когда резал младенцев прямо в люльках, а потом отправлялся искать их матерей. Улыбался и находил радость в том, от чего мы бы сошли с ума. Возможно, Токарев переносил припадки сумасшествия именно из-за этого.
Они вошли в дом и начали искать еду. В доме почти не пахло смертью, там был специфический запах застоявшейся в вазах воды.
– Оседлые. – Говорил Джазмен, ставя на стол две банки свинины и бутыль самогона. – Оседлые – эволюционировавшие хиппи. Так же не хотят войны, собираются в коммуны, рожают детей, выращивают цветы – всё то же самое… И всё это в то время, пока весь Мир тонет в крови и хаосе. Правильно это или нет? Не мне судить. Наше дело нападать, их дело защищаться. Быть пацифистом во время вселенского геноцида – бесперспективное решение проблемы.
Во время таких монологов Джазмена Токарев приходил к заключению, что это он развязал Вторую Мировую Войну, взорвал башни близнецы в две тысячи первом году в США, и ради разнообразия прошёл все три Чеченских компании от начала до конца. (Третья масштабная компания началась в пятнадцатом году и закончилась в девятнадцатом). Это было не так, но могло бы быть, если бы Джазмен родился ещё раньше.
«Это он развалил СССР!» – Думал Токарев.
В центре скатерти на столе был вышит пацифик – символ мира… и он был испачкан давным-давно засохшей кровью.
Проводник рылся в шкафчиках во всех комнатах и находил в них сигареты, охотничьи спички и сухие носки. Обувь сушилась возле растопленной печи в гостиной. Если бы не кровавые следы и гильзы, лежащие даже в туалете, это напоминало бы одинокий Дом Солнца посреди бесконечного Города Тьмы.
Вечером Токарев лежал на одной из чистых кроватей на втором этаже в комнате, где окна не были выбиты. Джазмен сидел за столом в той же комнате и курил – одну за другой. У Токарева иногда случались моменты душевной меланхолии и слабости – сейчас наступил именно тот момент. Они с Джазменом долго молчали, а потом Константин сказал:
– Тебе когда-нибудь снятся те, кого ты убил?
Проводник подавился дымом и прокашлялся.
– Нет, конечно. С чего бы им…
– А мне каждую ночь снятся, – продолжил Токарев, – и каждый раз разные.
Кроме лиц своих жертв, Токарев постоянно видел один и тот же сон с участием рыжей девушки, встречи с которой он боялся до дрожи. И эта картина вставала перед ним каждую ночь, то есть умственно он почти не отдыхал. Про этот сон он говорить не стал – Константин во сне видел то, о чём боится думать наяву. Джазмен потушил окурок об скатерть, а Токарев продолжал:
– Знаешь, не смотря на все плюсы этой войны, мне иногда хочется всё вернуть. Вернуться обратно – к законам, торгашам, тюрьмам, социальному строю.
Джазмен всё так же сидел возле стола, и он сказал:
– А ты знаешь, почему так?
– Только предполагаю… – Ответил Токарев.
– Во-первых, ты слабак… – Проводник загнул один палец.
– Я так и знал…
– А если серьёзно, – Джазмен снова прикурил сигарету от охотничьей спички, – если серьёзно, то однажды ты понял, что дальше развиваться нельзя. И ты оставил цивилизованную жизнь в прошлом. Правильно?
– Ну, раз уж я здесь, видимо, правильно.
Джазмен нагнулся вперёд на стуле и ткнул пальцев в то место, где лежал Токарев. Мимика проводника в это время восклицала: «В точку!» Он сказал:
– И всё то, что осталось в прошлом, ты таскаешь с собой.
« Он видит всех нас насквозь!» – Промелькнуло в голове у Токарева. Дождь барабанил по подоконнику и заливал все комнаты с выбитыми окнами.
– Ты хоть понимаешь, в чём смысл фразы Время Начала?! – Продолжал Джазмен. – Конкретно для нас с тобой… Это начало новой жизни, это же новое рождение! Мы должны были войти во Время Начала, как новый дом, построенный специально для нас – чистый, убранный дом. Это здание без истории… Мы должны были стать людьми без прошлого! Так выкинь его из головы! Это новый отсчёт времени: ещё год – два и от прошлого не останется вообще ничего… одни руины. Это наш шанс очиститься от скверной памяти, вернуться к нулю. Я отпустил последний эпизод из прошлого ещё в поезде под Ярославлем. Он, этот эпизод, бежал по платформе и кричал пароль… ну ты сам знаешь – я уничтожил всё своё прошлое. Так сделай это и ты!
– Это будет непросто. – Сказал Токарев и отвернулся к стенке, чтоб уснуть. Он прекрасно понимал, что и этой ночью ему приснятся лица его жертв и, что самое страшное, эта пыльная тропа, уходящая вверх и этот священный образ из прошлого, который не отпускал его ни на минуту.
Наутро он проснулся очень рано для себя – было десять часов утра. За окном всё ещё продолжался ливень, но теперь он запросто сбил бы с ног любого пешехода; снег таял, температура воздуха застряла на отметке около шестнадцати градусов тепла. Удивительно, но за ночь вода поднялась метров на восемь. Это был настоящий потоп. Затопило достаточно высокий первый этаж дома и половину лестницы, ведущей на второй этаж – вода продолжала подниматься. Джазмен всё ещё спал за письменным столом, а возле его стула стояло две пары полуботинок. Проводник предвидел потоп и спустился ночью на первый этаж, чтоб снять обувь с печи. Токарев встал, обулся и пошёл в умывальник, расположенный на втором этаже. Он открыл кран и стал пить воду, поступавшую откуда-то из скважины. Металлический привкус. Затем Токарев намазал палец зубной пастой и стал елозить им во рту. Константин побрился опасным лезвием, и, полностью умывшись, он посмотрел на себя в расколотое напополам зеркало. Он не узнавал себя: мешки под глазами; седые виски; взгляд, выражающий то ли мудрость, то ли старость, то ли слабоумие; морщины. Ему было всего лишь девятнадцать лет. Он был так молод и так стар… и так давно не видел себя в зеркало. Константин тихо смирился со своей внешностью и отправился будить Джазмена, который спал за столом и выглядел моложе его самого, и у которого во взгляде невооружённым глазом можно было увидеть и силу, и мудрость, и жизнь, и даже какую-то справедливость. Рядом с письменным столом из красного дерева стоял Томпсон, а на столе лежали «Рюгер», нож «Жар-Птица», спички, несколько пачек сигарет без марки и джазовая шляпа с чёрной ленточкой.