Блуждающие в ночи

Робардс Карен

Саммер внезапно осознала, как она «великолепно» выглядит в своих брюках из черной синтетики, с расхристанной блузкой, из которой торчат пышные, увенчанные острыми сосками груди, с раздвинутыми коленками, с разметанными по лицу волосами и горящими от страсти глазами. Росомаха. Другого слова не придумаешь.

Внезапно смутившись, она запахнула блузку, застегнув ее на оставшиеся пуговицы, потом надела штормовку, рванула вверх молнию.

Пока Саммер приводила себя в порядок, он снял с веток ее непросохшую одежду и обувь.

— Держи. И поторапливайся, —

произнес мужчина, бросая на землю рядом с ней туфли и носки. Затем скомкал лифчик и трусики Саммер, завернул их в ее баскетбольные трусы и майку и сунул все в спортивную сумку.

Саммер, удивленно моргая, смотрела на всю эту сцену.

— Ты, наверное, шутишь. Мы что, действительно уходим?

— Обувай свои туфли, — рявкнул он слегка приглушенным голосом, в котором сейчас слышалась ненависть.

— А пошел ты на фиг, Франкенштейн! — В ярости Саммер схватила еще сырые носки и натянула их на ноги. Он уже обулся, пока она продолжала зашнуровывать свои огромные, хлюпающие баскетбольные башмаки.

Но даже ее ярость не тронула его. Казалось, что Колхаун отключил — нет, напрочь забыл недавнюю страсть, ту страсть, которая все еще пульсировала в ее жилах.

— Собаку понесу я. Пошли. — Франкенштейн в плотно надвинутой на глаза кепке с надписью «Быки» ногой засыпал песком костер. Потом, к неописуемому возмущению Саммер, молча повернулся и направился в темноту, даже мельком не взглянув, следует ли она за ним.

Как он смеет так обращаться с ней? Саммер вся кипела от злости, шагая позади Колхауна. И то, что у нее не хватило духу проучить его, направившись в противоположную сторону, только усиливало гнев. Вскочить посреди самой бурной любовной сцены, которую она когда-либо испытывала, и бежать в ночь, черт знает куда, без каких-либо доступных ее пониманию причин, было самым возмутительным поведением, с которым она когда-либо в жизни сталкивалась.

Будь она проклята, если еще хоть раз заговорит с ним!

Франкенштейн летел вперед как ужаленный. В кромешной тьме они спускались в овраги и взбирались на холмы, огибали каменные насыпи, попадая в едкое облако газа, выпущенного испуганным скунсом. Когда они прошли мимо родника, земля под опавшими листьями стала топкой, и Саммер промочила в жидкой грязи свою обувь. При каждом дуновении ветра таинственно скрипели стволы деревьев. Острый хвойный запах земли, опавшей листвы и плесени вскоре вытеснил вонь скунса.

Наконец взошло солнце. Навстречу ему, как будто приветствуя, лениво поднимались клочья тумана. Они выползали из леса и растворялись вдали. Пели птицы. Трещали цикады.

Рассвет сменился светлым утром, и воздух постепенно согрелся. Сверкавшие алмазами капли росы под деревьями высохли. Белки вышли на завтрак.

Саммер тоже захотелось есть.

Маффи, как футбольный мяч, мелькала под мышкой у Франкенштейна. А сам он все шагал и шагал, словно кролик из рекламы батареек «Энерджайзер».

Теперь, когда у Саммер было время обдумать свое фиаско, она поняла, какая причина гонит Стива вперед. Посреди любовной сцены ему,

наверное, снова померещилась Диди.

А это вовсе не устраивало Саммер, с какой бы стороны на это ни смотреть.

Глядя со злобой в его спину, она замурлыкала вполголоса:

— Если по соседству у вас…

С тех пор как она повстречалась с ним, этот дурацкий мотив практически без перерыва звучал в ее голове.

Маршируя следом, Саммер напевала. Он продолжал идти. Она стала петь громче. Он шел в том же темпе. Запела совсем громко. Вдруг его спина напряглась и он замедлил шаг.

— …странное творится, то за помощью к кому вам лучше обратиться? — Саммер «убавила громкость», но слова были по-прежнему различимы.

Франкенштейн остановился и обернулся, чтобы посмотреть на нее.

Саммер тоже остановилась. Склонив голову набок, она усмехнулась и продолжала:

— К охотникам за привидениями. Тра-та-та-та-та-та-та!

— Ты что, надо мной издеваешься? — его вопрос прозвучал так, словно он не верил, что такое возможно.

— Я? — Саммер прекратила петь и отрицательно покачала головой, стараясь придать своему лицу невинное выражение.

Некоторое время Франкенштейн молча взирал на нее, потом повернулся и пошел дальше.

А Саммер начала сначала:

— Если по соседству у вас странное творится…

— Ты не могла бы прекратить эту идиотскую песню? — Во взгляде, который он метнул через плечо, сквозило явное раздражение. А тон ясно показывал, что он с трудом сдерживается.

— Извини. Я не знала, что она тебе не нравится, — промолвила Саммер ангельским голоском. Но когда мужчина снова отвернулся, она пропела с ядовитой интонацией: — А я духов не боюсь!

— Черт тебя побери, Розенкранц! Заткнись же ради Бога! — Повернувшись, он все еще пытался держать себя в руках, хотя было заметно, что он буквально кипит от злости.

Саммер фыркнула. Она не могла уняться.

— И перестань смеяться.

— Ну знаешь, я буду смеяться, когда хочу. И буду петь, когда хочу, — ответила она спокойно и принялась снова петь.

— Ах, ты не хочешь прекратить? — закричал он. Маффи внезапно залаяла, и он с раздражением опустил собаку на землю.

Саммер, чувствуя себя в безопасности в десяти футах от него, продолжала петь:

— Тра-та-та-та-та-та-та!

— Черт возьми, Розенкранц, я предупредил тебя! — Франкенштейн стоял, уперев сжатые кулаки в бока. Его глаза метали молнии.

— А чем тебе не нравится эта песня? — с усмешкой спросила Саммер. — Даже если ты думаешь, что у тебя есть твое личное привидение, это еще не причина, чтобы принимать песню на свой счет.

— Ах, ты…

Саммер была уверена, что непроизнесенное слово не самое лестное для нее. Она поняла это по выражению его глаз. Франкенштейн опустил руки и теперь сжимал и разжимал пальцы, словно примеривал их к ее шее. Его выглядывавшие из майки мускулы вздулись, словно холмы, которые они только что преодолели. Козырек бейсбольной шапочки низко надвинут на лоб. Словом, вид у него был воинственный.