Блокада. Книга 5
Шрифт:
Может быть, следует повторить сейчас это Малинникову? Пусть мягче, иными словами. Объяснить, что на войне бывают разные подвиги, что выдержать, выстрадать голодную блокаду — это тоже великий подвиг. Наконец, напомнить азбучную военную истину: никакая армия не может быть одинаково сильной на всех направлениях…
Но другое чувство удерживало Звягинцева от всех этих трезвых доводов: сознание собственной вины перед Ленинградом и ленинградцами. Оно тоже было сильнее логики, сильнее здравого смысла и опиралось лишь на горький,
Запутавшись в собственных чувствах, Звягинцев сказал, будто размышляя вслух:
— Очень уж укрепились немцы под Ленинградом.
— Да, — согласился Малинников, — укрепления гансы создали серьезные, тут уж ничего не скажешь!..
Разговор их опять вернулся в строго служебные границы.
— Какие пожелания имеются, товарищ подполковник? — спросил Малинников.
— Пока никаких.
— Если не возражаете, можем хоть сейчас отправиться в расположение батальонов…
— Я готов. Только из сапог в валенки переобуюсь.
Сказав это, Звягинцев вытащил из-под топчана свой чемодан. Валенки лежали там на самом дне. Чтобы достать их, пришлось выкладывать на топчан все содержимое чемодана — три смены белья, портянки, носки, подворотнички, планшет. И тот рисунок Валицкого, выпрошенный у Веры. Теперь он был в рамке и под стеклом. Один из бойцов-плотников обратил внимание, что Звягинцев очень уж часто разглядывает этот рисунок, и по собственной инициативе смастерил рамку.
На какие-то мгновения рисунок и сейчас приковал к себе взгляд Звягинцева.
— Это что ж ты картинку какую-то с собой возишь? — с усмешкой спросил Малинников, переходя на «ты».
— Это не картинка! — ответил Звягинцев и захлопнул крышку чемодана.
— Прости, — виновато произнес комендант. — Не понял я сразу, что фотографию ты рассматриваешь. В чужие секреты нос совать не приучен.
— Никакого тут секрета нет, — примирительно сказал Звягинцев. — Да и не фотография это. На, смотри, если хочешь.
Некоторое время Малинников разглядывал рисунок, повернув его к свету карбидной лампы. Потом спросил:
— Что же это такое?
— Памятник. Точнее, эскиз памятника. Один старый человек рисовал.
— Кому памятник-то?
— Ленинградке. Женщине-ленинградке. Когда-нибудь поставят.
— Та-ак… А рисован с натуры? Больно лицо у девушки… ну, как бы сказать… настоящее.
— Не знаю, — ответил Звягинцев, не глядя на коменданта.
— Сильн'o! — будто не слыша его ответа, продолжал рассматривать рисунок Малинников. — Лицо молодое и… вроде старое. Глаза как на врага нацелены, а все-таки добрые. Видно, с талантом был художник. На, держи. — И протянул рамку с рисунком Звягинцеву.
Тот снова раскрыл чемодан, чтобы положить рисунок на прежнее место, но Малинников
— Может, повесим, а? Вот здесь, над твоим топчаном.
— Неудобно, — пробормотал Звягинцев.
— Почему?
— Здесь… вон чьи портреты висят.
— Ну и что! Я ж не Геббельса в соседи к ним предлагаю. Того бы я не здесь и совсем иначе повесил. На свалке и за шею. А этому рисунку здесь самое место. Вон и гвоздь готовый в стене торчит. Дай сюда!
И он почти выдернул рамку из рук Звягинцева…
…Полчаса спустя они вместе с заместителем начальника штаба УРа подполковником Соколовым стояли на краю глубокого, засыпанного снегом оврага, и Звягинцев внимательно разглядывал в бинокль открывшуюся перед ним панораму.
Внизу, метрах в пятидесяти от оврага, пологий берег переходил в покрытую шугой Неву. Отсюда отчетливо были видны позиции УРа — извилистые ходы сообщений, траншеи, горбы дзотов. Только пространство, примыкающее непосредственно к Неве, казалось не тронутым войной, на нем лишь изредка торчали шесты, а чуть дальше скорее угадывались, чем просматривались ряды кольев, поддерживающих колючую проволоку.
— Минные поля? — спросил Звягинцев, кивнув в сторону шестов.
— Так точно, — ответил Соколов и пояснил: — Флажков не вешаем, чтобы не демаскировать. Оттуда, — он кивнул на противоположный берег реки, — все наше хозяйство будто театральная сцена из первого ряда партера.
Звягинцев снова поднес к глазам бинокль.
Левый берег Невы походил на высокую стену: он почти не имел покатости. Между этой стеной и заледенелой водой оставалась горизонтальная кромка шириной не более пяти метров. Над берегом мрачно высилась полуразрушенная железобетонная громада. Стены ее зияли пробоинами, и куски бетона свешивались на обрывках арматуры.
— Что это такое? — спросил Звягинцев.
— Только бойцам не задавайте такого вопроса, товарищ подполковник, — предупредил Малинников, — сразу поймут, что вы здесь впервые. Это Восьмая ГЭС. Бывшая, конечно. А за ее стенами вражеские пушки и минометы. Перед сентябрьским наступлением сюда командующий приезжал, генерал Говоров. Посмотрел, вот как вы, в бинокль и сказал: «Измаил какой-то». И правильно сказал: этих стен и шестидюймовые снаряды не берут.
Звягинцев молча перевел бинокль правее, на следы каких-то развалин, едва возвышающихся над землей.
— А это, — объяснил Малинников, — деревня Арбузово. Раз десять, не меньше, из рук в руки переходила. Сейчас снова у немцев…
Из развалин прогремела автоматная очередь. В ответ на нее зарокотал пулемет. И снова все стихло.
— С «пятачка» стреляют, — сказал Малинников. — Там ведь наши, под Арбузовом этим…
…Подобно большинству старших командиров, Звягинцев воспринимал боевые действия по-разному: одно дело, когда он видел их отражение на карте, и другое, когда участвовал в них сам.