Блокада. Книга 2
Шрифт:
Так размышлял Пастухов. Но оставить раненого командира в лесу, где были немцы, он не мог. В душе он еще надеялся, что, немного отдохнув, Звягинцев сможет идти дальше.
Точно угадывая его мысли, Звягинцев сказал:
— Хорошо. Тогда пойдем вместе. Помоги встать.
С помощью Пастухова он сделал новую попытку подняться. Но почти затихшая боль снова обрушилась на него.
— Ну?! — со злобой и отчаянием проговорил Звягинцев. — Видишь, куда я гожусь? Что же ты предлагаешь?
Пастухов сел рядом, сорвал травинку, повертел ее в руках.
— Я
Звягинцев безнадежно махнул рукой:
— А что толку, если я все равно не могу идти?
И как только он понял, что ничего больше не в силах предпринять и что по крайней мере в течение ближайших двух часов оба они обречены на бездействие, все, что так недавно произошло, снова встало перед его глазами.
Звягинцеву показалось, что он видит лицо Разговорова — неподвижное, покрытое грязью и копотью лицо и на нем узкую черную струйку крови, стекающую из уголка полуоткрытых губ.
«А ведь я так и не сказал ему ни единого доброго слова, — подумал Звягинцев. — Ни когда он спас меня от того танка, ни когда восстановил связь с радиостанцией, ни когда умирал. Не сказал того, что хотел. Все откладывал. Каждый раз не хватало времени. Он так и погиб, не зная, что представлен к ордену Красной Звезды. Не хотел ему говорить заранее — вдруг не дадут…»
— Пастухов, наградные листы тоже в машине остались? — спросил Звягинцев.
— Нет, — мотнул головой старший политрук, — со мной. Я их, когда из дивизии выехал, из планшета в карман переложил. Планшет там остался, в машине. Пустой.
— На Разговорова можешь лист найти?
Пастухов молча полез в брючный карман и вытащил свернутые в трубку листы. Не спеша разгладил листы на коленях и стал медленно перебирать.
— Вот, — сказал он наконец и протянул Звягинцеву один из листов.
Звягинцев зажег спичку, поднес листок к глазам и стал читать:
— «Разговоров Василий Трифонович, 1922 года рождения, член ВЛКСМ, русский… проявил смелость и находчивость во время встречи с немецкой танковой разведкой… проявил смелость и героизм, восстановив под огнем противника связь с важным боевым объектом…» Надо найти какие-то другие слова, — сказал он. — «Проявил смелость», «проявил героизм»… У всех одно и то же. Человека за этим не видно. Согласен?
— Нет, майор, не согласен. Таких слов, которых ты хочешь, вообще нет на свете.
— То есть как это нет?
— Еще не найдены, а может, и вообще еще не родились. Для одного героя слова найти легко. А сейчас их тысячи. Или десятки тысяч. И настоящих слов, достойных этих людей — живых или мертвых, — еще нет.
Звягинцев молча протянул Пастухову наградной лист. Потом тихо сказал:
— Такой парень!.. А мы его даже похоронить не успели. Как подумаю, что его там немцы найдут… Они ведь не только над живыми глумятся… Слушай, Пастухов, — сказал он уже громче, — если все кончится благополучно, пошлем на то место наших бойцов. Посадим на полуторку
Он помолчал немного.
— Так жалко парня… Ты знаешь, у него отец — рабочий с «Электросилы». В ополчение пошел. А кто еще из семьи остался — неизвестно…
— Как нога? Болит? — спросил Пастухов.
— Сейчас меньше.
Звягинцев говорил неправду. Боль становилась все сильнее, и Звягинцев делал отчаянные попытки усилием воли отвлечься от нее.
— Я, кажется, выпросил у Васнецова противотанковые орудия и пулеметы, — сказал он, меняя тему разговора.
— Знаю, ты мне говорил, — ответил Пастухов.
— Может быть, они уже прибыли в батальон.
— Будем надеяться, — коротко заметил Пастухов и неожиданно спросил: — Послушай, майор, ты с комиссаром дивизии еще раньше был знаком?
— Да, — коротко ответил Звягинцев.
— Еще на гражданке?
— Да, — повторил Звягинцев и, уступая внезапной внутренней потребности, добавил: — У него дочь к немцам попала. Поехала на каникулы и…
Он умолк.
— Ты и ее знал? — спросил Пастухов.
— Да. Знал.
— У меня вот… тоже… — сказал Пастухов, — отец и мать… старики… в Минске остались…
Звягинцев поднял голову. Он слышал об этом от Пастухова впервые.
— Но… но как же так? — спросил он, чувствуя, что слова его звучат нелепо. — Ты же ни разу об этом не говорил!
— Разве? — пожал плечами Пастухов. — Ну… может, и не говорил…
Всходило солнце. Из бесформенной лесной чащи постепенно выступали отдельные деревья, стали видны низкие заросли кустарника, чахлая трава…
— Попробуем определиться, майор, — сказал Пастухов, переходя от дерева к дереву и внимательно осматривая поверхность коры. — Все относительно ясно, — деловито произнес он, — нам следует держаться больше к западу, значит, туда. — Он махнул рукой, указывая направление. — Давай решать проблему передвижения.
— Вряд ли я смогу идти, — угрюмо сказал Звягинцев.
— Сможешь. Раз надо — значит, надо. Другого выхода нет. Подъем, товарищ майор!
И он пригнулся, протягивая ему руку.
Звягинцев стиснул зубы и, опираясь на плечо Пастухова, поднялся, нерешительно сделал шаг.
— Ну как? — озабоченно спросил Пастухов.
— Кажется, могу идти, — неуверенно ответил Звягинцев.
…Они медленно двигались, как им казалось, на юго-запад, уверенные, что не больше десяти километров отделяют их от места расположения батальона.
Звягинцев с трудом переставлял ноги. Пастухов поддерживал его, почти тащил на себе.
Звягинцев думал о том, что и Пастухов долго не выдержит, однако тот, казалось, не чувствовал усталости.
Они шли долго.
У маленького, выбивающегося из-под коряги родничка остановились и напились холодной прозрачной воды. Потом снова двинулись в путь. Часа через полтора откуда-то сзади до них донеслись звуки далекой перестрелки.
— Это на участке ополченцев, — сказал, прислушиваясь, Звягинцев.