Близость
Шрифт:
Здесь, в библиотеке, сердце мое вновь защемило от тоски по папе. Читальный зал совсем не изменился. Те же самые читатели, которых в последний раз я видела два года назад, по-прежнему сжимают в руках все те же рыхлые подшивки рукописей, по-прежнему щурятся над все теми же скучными книгами, по-прежнему ведут все те же маленькие ожесточенные схватки все с тем же нелюбезным персоналом. Вот джентльмен, вечно посасывающий усы; вот джентльмен, вечно хихикающий над своим чтением; вот дама, копирующая китайские иероглифы, которая недовольно хмурится всякий раз, когда кто-нибудь рядом перешептывается… Все они здесь,
Интересно, помнит ли кто-нибудь из них меня? Только один библиотекарь явно меня признал.
– Это дочь мистера Джорджа Прайера, – сказал он молодому служителю, когда я стояла у окошка выдачи. – Мисс Прайер и ее отец несколько лет были постоянными нашими читателями. Я и сейчас будто воочию вижу перед собой сего почтенного джентльмена, заказывающего книги. Мисс Прайер помогала отцу, когда он писал монографию по Ренессансу.
Служитель кивнул: да, он видел эту книгу.
Прочие библиотекари, меня не знающие, теперь называют меня «мадам», а не «мисс». За два года я превратилась из девушки в старую деву.
Сегодня в библиотеке было много старых дев – гораздо больше, чем мне помнилось по прежним временам. Возможно, впрочем, со старыми девами дело обстоит ровно так же, как с призраками: чтобы всех увидеть, нужно войти в их ряды.
Я оставалась там не очень долго: мною владело неутолимое беспокойство, да к тому же из-за дождя в зале было темновато и глаза быстро устали от чтения. Но возвращаться домой, к матери и Бойд, мне решительно не хотелось. Я взяла извозчика до Гарден-корт, надеясь, что в такую ненастную погоду Хелен вынуждена сидеть дома одна. Так и оказалось: со вчерашнего дня к ней никто не наведывался, и сейчас она подрумянивала на каминном огне ломтики хлеба и скармливала их Джорджи.
– Смотри, кто к нам пришел! Твоя тетушка Маргарет! – сказала она и поднесла ребенка ко мне.
Он уперся ногами мне в живот и брыкнулся.
– Ах, какие у нас красивые толстенькие ножки! – проворковала я. – И какие же румяные щечки, просто алые!
Но Хелен сказала, что щеки красные от жара: у малыша очередной зубик режется.
Джорджи немного посидел у меня на коленях, потом расплакался, и Хелен велела няне унести его в детскую.
Я рассказала про Бойд и призраков; затем мы немного поговорили о Прис и Артуре. Известно ли ей, что они едут на медовый месяц в Италию? Хелен наверняка узнала об этом задолго до меня, но не призналась. Да любой вправе поехать в Италию, коли есть такое желание, ответила она.
– Или тебе хотелось бы, чтобы вообще никто не пересекал Альпы, потому лишь, что однажды ты собиралась в Италию, но обстоятельства воспрепятствовали? Не заставляй Присциллу переживать из-за этого. Твой отец был и ее отцом тоже. Думаешь, ей легко было отложить свадьбу?
Я сказала, что прекрасно помню, как сестра дорыдалась до истерики, когда стало известно о папиной тяжелой болезни, – а все потому, что она уже получила дюжину новых платьев от модистки, которые теперь приходилось вернуть обратно, чтобы перекрасить в черный цвет.
– А когда плакала я – как обошлись со мной? – спросила я.
Не глядя на меня, Хелен ответила, мол, когда плакала я,
– Присцилла была девятнадцатилетней девушкой, самой обычной. Она пережила два трудных года. Счастье еще, что мистер Барклей проявил такое терпение.
Ну, вам-то со Стивеном повезло больше, довольно раздраженно заметила я; а Хелен спокойно ответила:
– Да, Маргарет, нам действительно повезло, что мы успели пожениться еще при жизни вашего отца. Присцилла лишена такой возможности, но ее свадьба будет лучше нашей, к которой – из-за болезни вашего бедного папы – пришлось готовиться второпях. Не порти радость сестре, прошу тебя!
Я встала, подошла к камину и протянула руки к огню. После долгого молчания я сказала, что сегодня она очень уж строга – вероятно, просто утомлена своими материнскими обязанностями и бесконечной возней с малышом.
– Право слово, миссис Прайер, вы говорите прямо как моя мать. Разве только выражения выбираете чуть помягче, в силу своей деликатности…
Хелен вспыхнула и велела мне замолчать. Но в зеркале над камином я увидела, что она беззвучно рассмеялась, прикрыв рот ладонью. Тогда я сказала, что она так сильно не краснела с тех пор, как была мисс Гибсон. Помнит ли она, как мы с ней, бывало, хохотали до покраснения?
– Папа говорил, что твое лицо похоже на знак червей с игральных карт: красное сердечко, а мое – на знак бубен: красный ромбик. Ты помнишь, Хелен, а?
Она улыбнулась, но не ответила, а наклонила голову к плечу, прислушиваясь.
– Джорджи плачет, – вздохнула она. (Я никакого плача не слышала.) – Бедный зубик не дает нам покоя.
Она позвонила своей служанке Бернс и велела принести малыша, а я через несколько минут попрощалась и ушла.
6 октября 1874 г.
Сегодня совсем нет настроения писать. Сразу после ужина я поднялась к себе, сославшись на головную боль. Полагаю, вскоре придет мать с моим лекарством.
Я провела в Миллбанке очень тягостный день.
Там меня уже знают, и старый охранник на главных воротах словоохотливо со мной заговаривает.
– Никак опять к нам, мисс Прайер? Выходит, мы вам еще не прискучили? Да уж, просто диву даешься, насколько интересен острог для людей, которым не приходится тут работать!
Ему нравится называть тюрьму на старинный манер, «острогом». По тому же принципу надзирателей он иногда называет «приставщиками», а матрон – «доглядчицами». Как-то он сказал мне, что прослужил здесь привратником тридцать пять лет, видел многие тысячи осужденных, проходивших через главные ворота, и знает все самые страшные и дикие истории Миллбанка.
Сегодня опять лило ливмя, и старик стоял у окна в своей сторожке, проклиная дождь, превращавший миллбанкскую землю в жижу. Почва удерживает воду, сказал он; за земляные работы здесь хоть вообще не берись. «Совсем негодная почва, мисс Прайер». Он подозвал меня к окошку и показал место, где в первые годы существования острога находился сухой ров с подъемным мостом, как в средневековом замке. «Одно название, что сухой, на такой-то болотине, – сказал привратник. – Только арестанты все осушат, как Темза опять просочится, – и каждое утро во рву снова воды до краев. Ну и пришлось закопать в конце концов».