Близнецы
Шрифт:
— Больше мы в это не ввязываемся, — заключила она. — Они там прекрасно устроились, у дам Нотебоом.
Поводов для волнения оставалось предостаточно. Только бы русские не проиграли — тогда все потеряно. Во время Сталинградской битвы Йет начала ходить по дому во сне. Проснувшись однажды, Лотта обнаружила рядом с собой пустую кровать, а сестру, бледную, как статуя, нашла в гостиной, где та мечтательно бродила между столами и стульями. Чтобы Йет не упала с лестницы, Лотта отныне запирала дверь их спальни на ключ. Однако страсть к лунатизму нашла другой выход: как-то ночью Йет открыла балконную дверь и в ночной рубашке вышла под дождь. Лотту разбудил ветер. Не только кровать, но и балкон пустовали. Совершенно потрясенная, Лотта всматривалась
Дождь в Голландии был сродни снегу в России. В ту осень ливни шли особенно часто. Однажды вечером дождь уничтожил и благие намерения матери Лотты. В дверь позвонили — двое мужчин бросили вызов непогоде. Лицо одного из них скрывалось под очками в тяжелой оправе с толстыми запотевшими стеклами. Другой оказался парикмахером Лоттиного отца; вне привычного антуража из бритв, ножниц и зеркал отец не сразу его узнал. Прикрываясь именем Леона Штайна, парикмахер попросил временно приютить его товарища, попавшего в беду. Всего на несколько дней. Никто не проронил ни слова. Лотта затаила дыхание. Накаленная тишина была следствием не столько сомнения, сколько неизбежности. Возможность свободного выбора была лишь умозрительной — в действительности же на каком-то сверхчеловеческом или как раз на очень человеческом уровне все уже было решено. Отказать — значило оставить его на улице, под проливным дождем, в тщетных поисках крыши над головой.
— Мы больше не прячем у себя людей, — послышался голос отца, — это слишком рискованно.
— Кровать Фринкелей еще стоит в детской, — сказала мать. Ее руки уже возились с пальто нежеланного гостя, которое она повесила рядом с печкой. Предложив ему стул, она сняла с него очки, подолом юбки протерла стекла и снова водрузила их ему на нос.
— Вот, теперь вы, по крайней мере, видите, куда попали.
В одной из комнат на верхнем этаже Рубен Мейер обнаружил смертельно скучающую лунатичку. Он присаживался к ней на кровать, читал ей книжки, приносил чай и приукрашивал для нее фронтовые новости. Когда спустя шесть недель для него так и не нашли другого адреса, он признался, что страдает бессонницей, тревожась за членов своей семьи. Пекаря из утрехтской деревни, у которого они прятались, шантажировала невестка, заметившая, что из кладовки за печкой пахнет не только хлебом и булочками с изюмом, но и холодным потом. Рубена перевезли сюда в корзине с грязным бельем, чтобы он смог найти для них безопасное пристанище.
— Парикмахер должен был это устроить, — его взгляд судорожно метался за толстыми стеклами очков, — не понимаю…
— Мы не можем так долго ждать, — сказала мать.
Она отправила Лотту на разведку. Поезд проносился по пустынному ландшафту под грязно-серым, безрадостным небом. Леса и вересковая пустошь утратили прежний облик — топот чужих сапог лишил их невинности; они превратились в укрытие и место трагических событий одновременно. Тот факт, что, в отличие от Рубена, она вольна здесь проезжать как ни в чем не бывало, искажал пейзаж до неузнаваемости — теперь его уже никогда нельзя будет назвать красивым. В нем производились абсурдные, бессмысленные действия: она направлялась к родственникам Рубена, в то время как Рубен жил в ее семье, — пустая трата энергии, фундаментальный беспорядок. Никто не мог следовать ритму собственной жизни.
В булочной, в крошечном, душном помещении ютились мать Рубена, его десятилетний братик, сестра и зять — истощенные и измученные страхом. Мать вцепилась в Лотту:
— Пожалуйста, возьмите с собой моего мальчика, заберите его отсюда!
— Мы очень скоро заберем вас всех, — попробовала
— Мой мальчик, мое солнышко, — умоляла мать, — возьмите его сейчас…
В сторонке стоял мальчик с тетрадкой в руках. Казалось, он сознательно держится подальше от матери, по-мужски стыдясь за ее мольбы. Для путешествия на поезде у него была слишком характерная внешность.
— Арифметика? — спросила Лотта, выигрывая время.
— Я пишу рассказ, — сказал он с достоинством, — о жертвах кораблекрушения, которых прибило к острову в Тихом океане…
— И что же с ними случилось потом? — подбодрила его вопросом Лотта, лихорадочно размышляя, что делать дальше. Она не была готова к подобной дилемме, исполняя лишь роль пешки, которую выдвинули вперед, чтобы произвести рекогносцировку на местности. Самостоятельно она не могла принять такое решение…
— Они думают, что остров необитаем и что им ничто не грозит, но на них охотятся вооруженные копьями каннибалы и…
— Вот, — мать сорвала с пальца бриллиантовое кольцо.
Лотта покачала головой, виски сдавливала невыносимая боль.
— Дело не в деньгах… немцы снимут его с поезда, это безответственно… мы скоро всех вас отсюда увезем…
В тот же вечер через парикмахера они связались с хозяином прачечной. Он мог перевезти не больше трех человек, в конце недели. Поскольку мать Рубена меньше всех бросалась в глаза, Лоттина мать решила уже на следующий день посадить ее на поезд. Она прихватила для нее шляпу с широкими полями. Изображая подружек, болтающих о том о сем, они вместе возвращались назад. Нервный тик одной из них, вызванный тем, что ей пришлось бросить своих детей, скрывала тень от шляпы. Хозяин прачечной прибыл точно в назначенное время, равно как и Провидение: немцы опередили его на сутки и ночью забрали всех троих.
«Мой мальчик, мое солнышко, возьмите его с собой…» Лотта вынуждена была не выказывать свое отчаяние; у нее было такое чувство, будто ее осудил незримый трибунал. Знай она заранее, что ребенка увезут, она бы рискнула переправить его на поезде. Если бы тогда его схватили, она, конечно, была бы виновата, но в меньшей степени, чем сейчас, когда она даже не попыталась его спасти. Это была мучительная, тупиковая мысль, метавшаяся, точно диаболо, между виной и виной. Она столкнулась с изощренной жестокостью, не дававшей ей возможности выбора. Она не рассчитывала, что жизнь примет столь серьезный оборот. Ситуация усугублялась тем, что никому не приходило в голову ее упрекать и она, по-видимому, боролась с надуманной проблемой, которая не шла ни в какое сравнение с горем и одиночеством Рубена Мейера. От его матери решили утаить правду: они не представляли, как справятся с обезумевшей матерью — еврейкой? Они заставили ее поверить в то, что детей в тот вечер укрыли в другом месте. Каждый день она причитала:
— Но они могли бы написать записку?
— Это слишком опасно, — заверял ее сын, у которого щемило сердце, — почту перехватывают. Никто не должен знать, где они.
Поникший, он бродил по дому; необходимость ежедневного вранья отнимала все силы.
Однажды с ящичком под мышкой к ним зашел отец Давида. И хотя от сына больше не было весточек, он снова обрел нечто от прежней своей несокрушимости — основы его творчества.
— Мы тоже собираемся скрыться, — сказал он. — Я принес всякие безделушки… вещички…
Он постучал по ящику.
— Жаль будет, если они потеряются. Вы не возражаете, если мы закопаем их у вас в саду или в лесу?
— Пожалуйста, — беспечно сказал Лоттин отец, — но только не в саду, поскольку сейчас у нас на счету каждый квадратный метр.
Он имел в виду табачные растения, которые посеял и для которых, с разрешения жены, пожертвовал бы и большей частью огорода. Лотта свесилась через край балкона, наблюдая, как двое мужчин с лопатой отправляются в лес — ее вдруг охватило неприятное чувство, хотя она и не знала почему.