Ближе к истине
Шрифт:
цементных заводов. Да и возле дома. Бросали гранаты, стреляли из винтовок, взрывали мины и снаряды. Но самым любимым занятием было пускать с крутых склонов горы Лысой пустую железную бочку из-под горючего с гранатой внутри. Гремит она, стремительно катится вниз. Взрыв, и куски бочки разлетаются высоко в небо…
Максимка садится на маленькую табуреточку, выставив мощные свои коленки и опершись на них локтями. Он рослый, угловатый, как бройлерный цыпленок. И явно гордится своим «хозяйством». И чего тут только нет! Автоматы без прикладов, безнадежно «поеденные» ржавчиной, винтовки наши и немецкие. Тоже погнившие, но старательно отдраенные шлифшкуркой. Штыки, тоже обработанные
— Что эго? — спрашиваю.
— Миноискатель! — с готовностью и не без гордости говорит Максимка. — Самодельный. Любой металл берег. Даже золото… — Он переводит взгляд на подоконник. И тут я замечаю черепа. Невольно встаю со стула, подхожу. Четыре тщательно обработанных черепа с жутким оскалом смерти. Продырявленные в разных местах. Два черепа щербатые — с выбитыми или выломленными зубами. Тут же кучка этих самых зубов и отпилков От них. Я не сразу понял, что это такое. Максимка с готовностью пояснил:
— Это обгшленные под коронки зубы. Кто-то ободрал их до меня. Вот туг их пять? У меня было бы около пяти граммов золота!..
Я невольно взглянул на него: в глазах алчный блеск.
— А вот ложка, — продолжал он экскурс по своим «экспонатам». — Серебряная! — И показывает мне какие-то цифры на черенке. При этом часто, взволнованно дышит. Я чувствую его хищное возбуждение, мне хочется остудить его.
— Да кто же берет на фронт с собой серебряные ложки?
— А что?! Мужики вон золото находят — перстни,
кольца… На костяшках кисти, — он показывает на себе, где именно находят кольца. — А в черепах зубные коронки. Череп и кисть руки — самая клевая находка! Это что! — ; небрежно махнул он рукой на свое «добро», — вот у дядьки Антоняна, бульдозеристом в леспромхозе работает, бульдозером бывшие окопы роет, — у того сарай забит. — Максимка испытующе смотрит на меня — можно ли доверять? — Говорит, погоди, вот начнется война, — все это будет стоить кучу денег! У него уже, наверно, с килограмм золота! А вот это знаете сколько стоит? — Он тянется к книжной полке, где жиденько стоят книжки, достает одну и показывает между ст раниц латунную пластинку, продавленную по диаметру риской. — «Смертник» называется. По риске разламывается пополам. Видите, здесь буква и цифры — это шифр воинской части фрица. Когда солдат погибает, товарищ его или офицер обязан изъять у него эту пластинку и передать в сиецчасть. Там ее переломят по риске, одну половину отправят в воинскую часть, другую с аналогичной буквой и цифрой, кажется, но месту жительства солдата. С препроводительной. Мол, погиб там-то. За эти бляшки скоро будут давать бешеные деньги в ФРГ. Представляете?! Ордена находят. А еще здесь в горах «Золотой чемодан». Из Керченского музея. Семьсот разных золотых и серебряных вещей. И монеты. Из раскопок на горе Митридат. Это целый клад! Вот бы найти. Говорят, партизаны здесь где-то в горах закопали…
Дальше я уже не слышал Максимку. Мое сознание заслонила некая глухая пелена. Я смотрел на его большие угловатые руки с невыскребаемой грязью под ногтями и представлял себе, как он этими руками роется в земле, в которой покоятся наши солдаты, положившие здесь свои головы, а теперь вот стали предметом грязной охоты.
С тех пор они всегда у меня перед глазами, эти сильные и грязные руки молодого мародера.
Впрочем, зачем предполагать? Я выхожу каждый день на улицу и вижу нескончаемые ряды молодых здоровых ребят и девушек, торгующих разным барахлом. И орденами тоже. А те кто их, эти ордена, зарабатывал кровью и увечьями, роются в мусорных ящиках.
Бабуля просит у продавщиц баночку рыбных консервов. А они ее как бы не замечают. Мало того, они мечут в нее гневные взгляды, мол, чего старая пристала?! А два дюжих мордоворота гребут эти консервы ящиками, выносят на улицу и тут же продают в десять раз дороже. Куда пойдут эти дурные деньги, заработанные при преступном пособничестве наших правителей? На войну, на убийство друг друга, или на балдежь, с изнасилованием девочек?
Думали ли мы, старшее поколение, работая за гроши ради светлого будущего, что оно, будущее, будет вот таким? Думали ли те, кто лег костьми в битве за Родину и теперь мертвые не могут себя защитить, что будуг ограблены своими же мародерами? Боже, и это мы! Нежели плодом нашей доброй самоотверженности стало поколение мародеров?! Если это так, то что тогда добродетель? Может хлыст и розги?
«Кубанские новости», 11.09.1993 г.
ОТ ПРЕЗИДЕНТОМАНИИ ДО ПРЕЗИДЕНТОФОБИИ
(Памфлет)
По данным печати, на сегодняшний день в бывшем СССР насчитывается около 60 президентов. Это региональных! А других всяких — разных? Начиная от президентов акционерных обществ до президентов банно — прачечных. Началось все с легкой руки Горбачева: дурной пример заразителен. Нынче президентов столько, что кинь палку в собаку… А когда начиналось все, мы радовались как исторической находке: наконец-то и мы, как все люди — свой президент. Как во Франции, или Америке. Правда, там от президентского правления народ процветает, а у нас… А у нас по русской поговорке — Федог оказался не тот. Тем не менее. После Горбачева возжелал иметь этот титул Ельцин, великодушно заявив: мне и России одной хватит. После него президенты посыпались как из рога изобилия. Опрезидентились средне — азиатские республики, Грузия. Оттуда процесс перекатился на Северный Кавказ — Чечня. Потом перекинулся в среднюю Рос
сию — Татарстан, Мордовия. На Украину. Оттуда снова на Северный Кавказ — Ингушетия, Северная Осетия… Потом Литва… Руководителей всех стран и народов бывшего СССР охватила президентская лихорадка. От них «инфекция» перекинулась на представителей среднего эшелона власти — руководителей предприятий, общественных организаций, банков. Наиболее энергичные, крутые директора предприятий подмяли под себя менее крутых, образовали компании, концерны и потребовали себе титул президента. Я знал хороших руководителей, которые стали президентами.
Был у меня знакомый грузин в одном кубанском городке, х’де я часто бывал в командировках. Он заведовал баней. На двери его кабинета висела горделивая табличка «Дыректор». Благодаря этой вывеске мы с ним и познакомились. Однажды напарившись, выпарив из себя робость, я, обливаясь здоровым потом, постучал к нему в дверь: мне любопытно было посмотреть на этого «дыректора».
В обшарпанной комнатенке за обшарпанным столом сидел небритый грузин и терзал в зубах папиросу «Беломорканал».
— Спички есть? — выкатил он на меня страдальческие глаза.