Блицфриз
Шрифт:
— Зададим фрицам жару! — фанатично кричит Петр.
Оба солдата действуют с механической точностью. Тела их сгибаются, распрямляются, автоматически выполняя свою кровавую работу. Мысль о бегстве им в голову не приходит. За это ждет расстрел на месте. В их ушах до сих пор звучат слова комиссара: «Товарищи, бейте фашистских захватчиков! Уничтожайте, как паразитов! Умрите, но не пропустите их. Долг каждого советского солдата — прихватить с собой на тот свет сотню фашистских свиней. Если не достигнете этой цели, вы предатели, и ваши семьи будут наказаны! Да здравствует Сталин! Да здравствует Красная армия!»
— Прямо перед нами противотанковое
— Понял! — сообщаю я.
В прицеле пляшут точки. Мигает зеленая лампочка.
Жужжание башни прекращается. Противотанковое орудие отчетливо видно в прицельное приспособление. Жерло пушки злобно изрыгает пламя в сторону русских. Яркая вспышка, грохот—и командир орудия летит прочь от нас; пушка катится кубарем, пока не превращается в груду металлолома. Когда мы проезжаем местоположение орудия, наводчик застревает в гусенице и волочится за нами. Рука его отлетает в одну сторону, нога — в другую.
Инцидент окончен. Забыт!
Перед нами появляется группа пехотинцев. Один в отчаянии запускает в танк пулеметом. И гибнет под гусеницами вместе с товарищами.
— Хоть бы кровь не была такой липкой, — ворчит Порта. — Ее никак не отчистишь. Если бы Бог думал о танках, когда создавал мир, Он сделал бы кровь, которая бы не липла и легко смывалась обыкновенной водой перед инспекцией.
Хайде пускается в сложное объяснение относительно белых и красных кровяных телец и о том, почему кровь прилипает к танкам.
Мы медленно проезжаем через деревню. Две роты Сорок первого пехотного полка ликвидированы — убиты выстрелами в затылок. Пропаганда твердит, что это дело рук НКВД, но возле тел множество гильз от немецких автоматных патронов. Говорят, что эти люди — неудавшиеся дезертиры и расстреляны специальной командой СД. Когда мы подходим поближе, чтобы взглянуть на тела, нас прогоняют. Посреди группы солдат и офицеров СД падает минометная мина. Оторванная рука, все еще сжимающая пистолет, падает через водительский люк на колени Порте. Он поднимает ее и восторженно помахивает ею.
— Только посмотрите, мальчики! Вот как надо воевать в могучей армии Адольфа! Даже оторванная рука держит свое треклятое оружие! Мне вспоминается, как мой биологический отец уходил на войну с Шестьдесят седьмым магдебургским пехотным полком, там все были так вдохновлены мыслью о смерти за отечество, что шли, украшенные искусственными цветами из черно-белой кисеи [31] . На третий день боев они перебежали к противнику. Им надоело сражаться за отечество, но перед уходом они избили нескольких австрийцев из Вены, изменнически кричавших: «Долой пруссаков!»
31
Черный и белый - цвета прусского знамени.
– Примеч. авт.
— Ура, ура, да здравствует его величество! — кричали солдаты Шестьдесят седьмого полка, когда бежали по ничейной земле.
Офицеры не имели понятия, что означали эти пылкие патриотические возгласы. Они думали, что «ура» относятся к кайзеру Вильгельму, а берлинцы имели в виду Петра Сербского. В Шестьдесят седьмом полку был пьяный фельдфебель по фамилии Матека, который несколько раз представал в кандалах перед трибуналом, и ему столько же раз объясняли, что большего дурака никогда еще на свете не было. Беда фельдфебеля
— Откуда он был? — спрашивает Малыш, который сидит на трупе и ест помидор.
— Из Праги, — объясняет Порта. — Его мать была полячкой из Лемберга, жила с евреем-барышником из Либау, который закупал русских лошадей для скандинавского рынка.
Эти степные клячи были такими старыми, что еврею приходилось красить их морды перед отправкой. По пути он так солил им еду, что они прибывали с округлившимися животами от того, что все время пили. Самым старым он вводил в задницу перец, чтобы они по прибытии казались игривыми. Если каких-то казаки отбирали для продажи потому, что они хромали, это тоже не было для него проблемой. Еврей делал их хромыми и на другую ногу, чтобы покупатель ничего не заметил. Если перец не делал лошадей оживленными, он давал им шнапса с мышьяком, и, поверьте, от этого они прыгали, как кузнечики!
— Кончай! Что там с фельдфебелем Матекой! — нетерпеливо перебивает Старик.
— Господи! О нем я чуть не забыл! Он явился к драгунскому ротмистру-персу, тот отправил его к полицейскому вахмистру Йозефу Малану. Малан принадлежал к тому типу полицейских, которые постоянно побивают собственные рекорды идиотизма.
После первой бутылки сливовицы они вызвали других изменников и дезертиров и поклялись, что все они будут болтаться на крепкой пеньковой веревке еще до ужина. К тому времени, когда откупорили третью бутылку, они принялись петь патриотические песни, составлять бредовые рапорты и отправлять их в места, весьма далекие от этого полицейского округа. Потом рука об руку с пением пошли по Либяткаштрассе. Думаю, все бы обошлось, если б они не встретили жену командира полка, залезли ей под платье и заметили, что это походит на ощупывание озябшей польской коровы в дождливый ноябрьский день. Родовитая офицерская супруга побежала прямиком к драгунскому оберсту, тот позвонил полицейскому ротмистру и потребовал, чтобы в округе поддерживался порядок и богобоязненные замужние женщины могли ходить по улицам без риска подвергнуться сравнению с польскими коровами.
Полицейский ротмистр был изрядно подвыпивши, когда драгунский оберcт позвонил и пожаловался на такое обращение с его женой во время войны. Он откупорил еще одну бутылку токайского, поразмыслил о случившемся, потом построил своих подчиненных и приказал рассчитаться на первый-второй-третий. Первые получили удар хлыстом по лицу, как обычно, когда офицеры время от времени случайно встречались с рядовыми. Вторые — пинка в зад. Третьи — удар по челюсти за то, что при расчете оказались последними.
— Негодяи! Какая вы королевская сербская полиция? — орал он. — Вы просто-напросто свора плоскостопых, толстобрюхих священников в мундирах. Вы королевские австрийские волы! — добавил он задумчиво, оглядев свое сонное стадо.
Этот ротмистр был широко известен как отъявленный псих, который сыпал направо и налево оскорблениями и проклятиями, когда напивался. То есть почти всегда.
— Глаза б мои на вас не глядели! — продолжал он. — Вы стоите здесь и думаете, что, насколько это касается вас, и отечество, и военные усилия могут идти к черту. Но отечество не собирается идти к черту! Вы поразились бы, узнав, что оно собирается сделать и сделает! Однако с вами ему делать нечего!