Блестящие разводы

Зингер Джун

— Ну, Сэм! — В голосе Хани послышался упрек, — Бить меня по самому больному месту!

— Прости, Хани, боюсь, что удар был действительно ниже пояса. Но ты знаешь, что я тебя люблю и что нас связывает достаточно крепкий раствор, ведь так? Так ты меня простила?

Хани безнадежно махнула рукой:

— Боюсь, у меня нет выбора. Ты прощена. Теперь позвони в аэропорт и узнай, вовремя ли прилетел самолет Бейб. Секретарша сказала тебе, каким рейсом она вылетела?

— Да, компания ТВА. Она также попросила, поскольку ее Прекрасный Принц всегда желает знать, где находится

Бейб, в случае, если ему будет необходимо с ней связаться, перезвонить туда, как только она объявится. — Сэм усмехнулась: — Это уж обязательно.

Она взяла телефон и набрала номер. Через пару минут ей сообщили, что самолет Бейб прилетел вовремя. Он приземлился в половине двенадцатого.

— Боюсь, что ничего другого нам не остается, кроме как позвонить Кэтрин Трейси, — вздохнула Хани и начала набирать номер, пока Сэм подошла к бару и налила в их рюмки еще бренди.

После, по крайней мере, пятиминутной беседы с Кэтрин Хани со смехом доложила:

— Похоже, что Кэтрин не видела и не слышала Бейб уже несколько недель, а может быть, и несколько месяцев. Ты бы поверила, если бы она сказала — лет?

— Вот видишь? Что я тебе говорила? Она всегда так говорит, независимо ни от чего, так что можно с ума сойти от волнения. Ты ей не сказала, что мы уже три часа ждем Бейб?

— Нет.

— Ну и правильно. Хотя пусть бы тоже немного посходила с ума от волнения.

— Ну а что же нам теперь делать?

— Ничего. Может быть, Бейб не понравилось, как она одета, и она пошла по магазинам вместо того, чтобы сразу же приехать сюда.

— Ходить по магазинам в течение трех часов сразу после самолета?

— Почему бы нет? Ты же знаешь, что она большая любительница походить по магазинам.

— Наверное, стоит позвонить ее секретарше и сообщив, что мы не может ее найти? Может быть, они станут ее искать со своей стороны?

— О Боже, Хани, дай ты Бейб немного передохнуть! Три часа — это еще не значит, что человек пропал. Бедняжке хочется провести эти три часа так, как она хочет, не сообщая об этом ни мужу, ни секретарше, ни матери. А тебе не может прийти в голову, что она специально воспользовалась такой возможностью, чтобы провести часок-другой в мотеле, так чтобы об этом никто не узнал? Полагаю, что единственное, что мы можем для нее сделать, — не сообщать о ней в полицию.

— Все это очень странно.

— Будем сидеть здесь и пить до тех пор, пока Бейб не появится тогда, когда сама захочет. — Сэм пошла к двери и заперла ее. — Если кто-нибудь начнет стучать, не отзывайся. Будем сидеть здесь и ждать, пока весь этот паноптикум разойдется и появится Бейб. Давай еще выпьем?

Хани протянула свою рюмку, показывая, что у нее еще остался бренди, а Сэм пошла к бару наполнить свою рюмку еще раз и, пока она нализала, вспоминала, как они делали то же самое в этой же самой комнате — запирались здесь от всего мира. Иногда они так просиживали часами, не обращая внимания на стук в дверь, и Сэм, отказываясь отворить, спокойно читала вслух книгу, снятую с одной из многочисленных полок наугад.

Несмотря на то что это происходило не раз, Хани всегда

поражалась, как спокойно не реагировала Сэм на приказ: «Отвори дверь!», в то время как Бейб сверкала черными глазами от возбуждения и восхищения таким явным проявлением непослушания. В то же время это было несколько нервное возбуждение, потому что, хотя Сэм и вызывала ее восхищение своей дерзостью, однако сама она никогда в жизни не осмелилась бы устроить такую штуку дома, и Хани очень хорошо ее понимала. Трейси не поощряли телесные наказания, однако их молчаливое осуждение, наказание «ограничением в чем-либо» или запрещение было достаточным для того, чтобы Бейб всегда умоляла: «Давайте пойдем к тебе, Сэм, или к тебе, Хани, куда угодно, только не ко мне!»

— Ну, а если к двери подойдет Нора? Тебе тогда придется открыть. Ты уже больше не непослушная девчонка. И потом, это ведь ее дом.

— Ну уж конечно!

— Надо отдать Норе справедливость, она всегда предоставляла тебе здесь кров, независимо от того…

— Еще бы! Этот дом принадлежит ей не больше, чем «Грантвуд студия». Кроме того, она хочет, чтобы я жила здесь, а она могла мне без конца напоминать, какая я дрянь, и следить за мной, как она делала это, когда я была ребенком. Так же, как она всегда следила за папой.

Опять все сначала. Хани казалось, что о чем бы не шел разговор, все равно кончалось Норой.

— На самом деле, Сэм, она контролировала твоего отца ровно настолько, насколько он ей это позволял.

Сэм издала какой-то шипящий звук:

— Он был просто воском в ее руках, этих расчетливых, хитрых руках. Почему же он оставил ей мою студию и мой дом, черт подери!

— Ой, Сэм! — спокойно возразила Хани. — Она никогда не была твоей студией. Она была его студией, и он предпочел оставить ее женщине, с которой был счастлив. Рано или поздно тебе придется смириться с этим и перестать себя терзать!

— Но я не могу этого вынести! — воскликнула Сэм и бросилась на диван рядом с Хани, прижимаясь разгоряченным лицом к прохладной кожаной обивке. — Это все мое! Я его дочь! В моих жилах течет его кровь, так же как в его жилах текла кровь создателя фильмов. Эта студия принадлежит мне! Ты же знаешь, она Норе и на фиг не нужна. Она позволяет управлять ею совсем посторонним людям с тех пор, как умер папа. Для нее студия никогда ничего не значила, кроме того, что она приносит доход.

— Но Нора всегда хотела, чтобы ты там работала. Она, если говорить откровенно, просто заставляла тебя…

— Ну конечно. Она хотела, чтобы я была там на побегушках. Ей просто нужно было унизить меня.

— Да перестань, Сэм. Дело было в том, что ты хотела начать с самой дорогой пятидесятимиллионной картины, а Нора считала, что тебе надо начинать с мелочи, так, чтобы ты прошла весь путь и познакомилась со всем процессом. Она думала, что…

Сэм резко села:

— Какого черта ты можешь знать, о чем она думала? И вообще, ты ничего об этом не знаешь! Точно так же, как ты не знаешь, почему она восстанавливала против меня моего отца или почему она отослала Хьюби, — лишь из-за того, что он любил меня.