Благодарение. Предел
Шрифт:
Техника шла гужом, горюнясь под открытым небом в ящиках и контейнерах. Поволокли с толмачевского завода трубы. И степь, насыщаясь железом, людьми неизвестных прежде специальностей, вроде как бы умнела на глазах, становилась утонченнее и нервнее.
Мефодий и сам захотел овладеть экскаватором.
Учил его Иван Сынков суховато, малоречиво, и от его чужого взгляда Мефодий маялся, как будто Иван был ему родным отцом и несправедливо гневался на него.
— Не хватайся за рычаги. Сначала пойми все узлы экскаватора.
Жалким
— Подними ковш! Опусти. Плавно опускай!
Но Мефодий торопился, грохал ковшом о грунт.
— Не стукай. Земля гудит, птиц пугаешь.
Снова поднял стрелу, еще сильнее ударился ковш о глину.
— Полдвигателя чуть не отвалил. Все сызнова начинай. Научись смазывать, регулировать… бабий угодник…
«Хорош ты командовать… а ты вот с техникой поладь… Но что я думаю? Зачем? — Иван уже не мог не думать неприязненно об отчиме. — Мать умерла несчастной, Ольге поломал жизнь… печенег».
«Зачем он меня ругает? Люблю же я его», — думал Мефодий, с каждым днем все прочнее привязываясь к Ивану, восхищаясь его мрачноватой энергией.
Афоня Ерзеев хвалил Сынкова, улыбаясь, с намеком подмигивая:
— Ни в прорабском деле, ни в железке Ивана Васильевича не обманешь… Он хоть малость того, однако не этого.
Кулаткин вспыхнул:
— Я не обманщик.
— А-а, что нам потому что, если мы сами ничего подобного. А какого хрена ослеп на технику? Вроде не на все сто уговаривающий, а плетешься в хвосте. Что я, не вижу по твоей морде, что калган твой забит черт-те чем, только не делом?
Все курсанты помаленьку уже начали рыть, как оперившиеся петушки на мякинной куче, смелея день ото дня, а наиболее смекалистых и переимчивых допустили к трассе канала. Мефодий все еще копался в узлах машины.
Экскаватор стоял над глубокой выемкой, задрав стрелу. Иван спустился на землю.
— Мы такие: хоть на ракете, хоть на телеге, а? Полезай в кабину.
В машинном отделении нагрелось до семидесяти градусов. Мефодий уселся на рычаги, оробело глянул в яму, и показалось ему, что рухнет под машиной круча. Уж не нарочно ли Иван поставил ее так рисково?
Снизу, сложив створами ладони у рта, Иван кричал, уже выведенный из себя медлительностью Мефодия:
— Давай!
И началось: влево, вправо, влево, вправо, то на одну сторону канала, то на другую выносить грунт, и казался он такой тяжести, что вот-вот перетянет экскаватор в яму. Двадцать движений нужно, чтобы зачерпнуть и вынести на отвал один пуд земли. В ушах гудело и шумело, ходили ноги, руки, мысль, все тело тряслось, как у запалившейся гончей. Наступил перерыв, а у Мефодия все еще дергались мускулы.
— В кабине-то как обезьянка, а? — сказал Иван. — Ну-ну, я же хвалю тебя. Есть задатки динамической сообразительности. А вообще-то интересно сейчас барышням взглянуть на тебя…
В субботу в благодарность за науку Мефодий принес Ивану мешок огурцов. Привалив мешок
— Кто там? — спросил в сенях женский голос, напомнивший голос Ольги, только низкий и хрипловатый.
— Ивана на часок.
Дверь открылась. Палага в синем рабочем пиджаке, покуривая, пристально оглядела Кулаткина, щуря один глаз, другой был неестественно неподвижен.
— Ваня, к тебе, — обернувшись в сени, сказала она.
Иван вышел на крыльцо, пиджак внакидку, жмуря глаза, сказал:
— Да у нас со стариками свои огурцы есть. Ладно, высыпь на погребицу. — Он ушел следом за Палагой, закрыл дверь на задвижку…
Незаметно втянулся Мефодий в работу, вернулась прежняя осанка и легкая поступь. Шел поигрывая, зорко окидывая взглядом Людмилу Узюкову. Разговаривал весело, улыбаясь.
— Очень устаешь? — спросила она материнским тоном, осаживая его вольную прыть.
— Людмила Михайловна, что нам потому что, если мы сами ничего подобного, а?
Насвистывая развеселый мотив, Кулаткин вскочил в кузов грузовика, отвозившего рабочих на канал. И дорогой он свистел встречь ветру.
— Не свисти свист, а то ведьма съисть. Давай-ка песню…
Афоня Ерзеев привалился спиной к кабине, держась за плечо Мефодия, мотнул головой и бросил изготовившимся к подхвату:
Пошла Дуня с решетом за водой!Уплотнились в кузове, очищая пятачок, и по дощатому днищу рассыпалась чечетка плясуна. Кто бил по своим коленям ладошками, кто по крыше кабины. Мефодий дал полную волю свисту. Машина остановилась, и из кабины одновременно выглянули веселые завистливые лица шофера и Ивана. Мчавшаяся за машиной пыль повалила на людей.
— Вы не выпили?
— Гони знай! Поменьше встряхивай.
— Ай беременная есть среди вас? Растрясите пупки, вам полезно.
Машина покатила по траве, вспугнула стрепетов, профурчавших над впадинкой. Дудаки издали сторожко вызмеивали над пыреем длинные шеи.
Ты закрой свою хавронью Своей белою ладонью!— Эй, арбузов-то! Внакат!
Отмерил Иван стометровку для себя и отчима, поставили экскаваторы лицом к лицу, чтобы шли навстречу друг другу, первые ковши велел брать по центру.
Тяжелый, со свинцовым блеском попался грунт, и Мефодий за смену вместо тысячи пудов едва выбросил четыреста. Без прежней неловкости пожаловался он Ивану:
— Ваня, ковш не берет, — и открыто глядел на него. Он сам не знал, что с ним произошло, но только потеплел сердцем к своему пасынку.
— Не может быть, чтобы ковш не брал, — раскованно сказал Иван, беря под локоть Мефодия. — Поглядим давай.
Осмотрел зубато блестевший ковш, мурлыча, щуря глаза.
— Пройтись по ковшу автогеном, возьмет.