Благодарение. Предел
Шрифт:
И Ольга зарубила одно сейчас:
— Расстанемся подобру-поздорову, пока доподлинно не узнаю, жив или совсем пропал Иван… Не перегорела моя вина перед ним.
— Хватит тебе винить себя в дурацком исходе Ваньки, — жестко говорил он. — Ванька в шестнадцать лет уже собирался помирать. Бывало, зимой ночи напролет пишет что-то на кухне, лампа в копоти, ноздри черные, как у трубочиста. Взглянул я однажды на его писанину и, знаешь, не сдержался, спрятал. Потому что Ванька запугивал, шантажировал своим писанием нас, взрослых. — Мефодий вынул из кармана пиджака листок
Она не сразу взяла, исподлобья глядя на Мефодия, читала медленно. Вроде бы наброски: оказывается, Иван родился в рубашке, без рубахи умрет на холодном ветру, и немедленно, и просит людей разбудить рассвет, потому что помирает.
— Вот уж когда думал он о своем конце! — говорил Мефодий усмехаясь. — Какой конец, если и начала не было в отроческие годы?! Но что делать? Некоторые так и родятся с концом… На, почитай еще одну галиматью, писал за двое суток до вашей свадьбы.
«Моя идея спасти ее, может быть, безумна… Но достаточно ли она безумна, чтобы оказаться верной?»
— Ну, Оля, сильно чокнутый Ванька?
— Бумажки-то бережешь почему? Боишься? Сам ты не можешь избавиться от Ивана. А вдруг да не годится к нему наша мерка? Вниз головой-то, может, не он висит, а я?
— Оля, еще немного повременим и сойдемся.
— Да как еще сходиться-то? Тебя убить или самой утопиться?
— Давай уедем в другой совхоз и там объявимся… на новом-то месте, а?
— На новом-то месте только порода овец другая, а мы-то одни и те же…
Пальцы Мефодия, жесткие и гладкие от топорища (на досуге плотничал), ласково покатились по ее телу. Долго не утихала ожесточенная борьба, которая только и мыслима между близкими людьми. Все испробовал Мефодий: уговоры, обещание сейчас же обнародовать их отношения, грубое физическое насилие — ничего не помогало.
— Сейчас или завтра в другой-то совхоз? Хочешь, сейчас же пойдем к парторгу Вадиму Аникину, расскажем ему о нашей жизни и попросимся в другое место, а? — Ольга досыта поиздевалась над Мефодием. — Да тебя палкой не выгонишь и никаким пряником не выманишь отсюда… Раньше думала: меченый ты человек в моей судьбе… Буду, мол; идти с ним, пока не упаду…
— Вот и поменялись местами: теперь я буду идти за тобой… Ладно, не бунтуй. Иди, заговори дедушку Филю. Я выйду за мельницу. И какого шайтана надрывается бабай? Пенсия есть, живут одни со старухой…
— Тебя не спросил дедушка… Все учишь… гляди, сам как бы неучем не остался… О как опостылело мне вертеться, крутиться… Что я, хуже других?
Ольга вышла.
Из ямы по плечи высунулся Филипп, удивляя до испуга Ольгу печальной строгости глазами.
— Иванке непременно надо было страдать. Жизнь не в жизнь без страдания. Своих нет — чужими болестями мается. А что? Без таких человек забудет себя… — Филипп наткнулся взглядом на выходившего из дома Мефодия, присел в яме.
Пока Мефодий говорил с подошедшим Афоней Ерзеевым, из ямы временами чуть показывалась шапка
— Оля, цемент нужен? — Голос Афони до приятной, располагающей к доверию хрипотцы обнижен табаком.
— Сколько кулей? — деловито осведомилась Ольга.
«Значит, Мефодия нет, коли так расторговались, — соображал в яме Филипп. — Ох, Олька, Олька… пусти душу в ад — и будешь богат».
— Шесть… Вы думаете, пьем, гуляем. Попробуй помотать стрелой экскаватора день-деньской! Вам же канал рою. А сколько я их прорыл?
— И все по своей воле? Говорят, ты до вершин культуры добрался, потом бросил… а?
— Институт не закончил. Там на вершине-то дури еще больше. Оля, деньги на бочку. «Москвич» не ходок по нашим дорогам, хочу «Волгу»… Глядишь, тебя покатаю, а?
У Филиппа издержалась вода в корыте, и он, покашливая, застенчиво выглянул из ямы.
Статный, с алкогольным румянцем на красивом приветливом лице с усами, Афоня пробовал обнять Ольгу. Она, посмеиваясь, двигала локтями. Мефодий курил, вприщурку глядел на молодых.
— Ну и назола… Отпусти. Ишь уметный, скорый. Перестань пить, подумаю…
— Сулиха Олька, а не даваха, — говорил парень Мефодию, уверенный, что тому это доставляет радость. — А ведь я баб остерегался, в чистых водах плавал, на винт не намотал. Глянь на меня, Оля, а? Мефодий Елисеевич, по-отцовски подскажи ей: пусть глянет с понятием, а? Я замуж возьму.
Ольга, скрестив руки на груди, сказала, посмеиваясь, что одна ее подруга намаялась с пьяницей: отыщет в лебеде, пополощет в ручье, на себе принесет домой, положит в постель и ждет, когда проветрится, как пивная бутылка.
— Ну и сволочи вы, бабы! — похвально сказал Афоня. — Сволочи ведь, Мефодий Елисеевич, а?
Кулаткин молча глянул повыше кепки парня.
Афоня принес из машины куль цемента и тут встретился взглядом с Филиппом.
— Дед, что ты из норы выглядываешь?
— Из ямы небо прогляднее, парень, — дружески сказал Филипп. Видно, рад был разогнуться, поговорить, спросил: — Скоро водой зальешь нас?
— Канал дотянем не раньше осени. Толмачев обещал подкинуть еще экскаваторы, — с особой снисходительной уважительностью разъяснял Ерзеев старику, присев на краю ямы, свесив ноги.
Филипп сбалагурил: мол, осенью вода холодная, заливать надо летом. Ерзеев сказал, что ему все равно, был бы тринадцатый месяц в году, конечно, золотой. На сомнения старика, вроде Россия никогда хлеба не поливала, он сказал, что теперь наступило время окончательного покорения природы.
— Оля, поллитру дай, а? — Афоня повернулся лицом к Ольге.
— Пора бы обумиться, в себя прийти… Али принести? С ходу.
— Не обмани, а?
— Вас не обманешь — не проживешь. Сколько я натерпелась от вашего брата! Много подлецов мелкого калибра, что с них получишь, — с задором и весельем говорила Ольга, уже стоя на крыльце, потом скрылась за дверями сеней.