Битые козыри
Шрифт:
Комиссия опросила более ста двадцати тысяч участников предполагавшегося марша, и все они под присягой подтвердили, что никакого намерения штурмовать правительственные здания у них не было. Они не исключали возможности стычек между «левейшими» и «правейшими», но справедливо подчеркивали свое освященное демократией право — идти, куда хочешь, кричать, что хочешь, и драться, с кем хочешь.
Очень ценные сведения о психическом состоянии Гудимена дал близко его знавший, искренний и откровенный Тэди Берч. Из его показаний можно сделать безусловный вывод, что Гудимен был патологической личностью, склонной к галлюцинациям и
К сожалению, этот допрос оказался незавершенным, так как серия случайных смертей, последовавшая за катастрофой в «Храме херувимов», не обошла Берча и многих других свидетелей, близко знакомых с Гудименом. Но и эти помехи не могли отразиться на сложившихся, безупречно аргументированных выводах комиссии. А вывод этот ясен всякому непредубежденному человеку: безумная попытка психически неполноценного одиночки посеять панику в нашем обществе не могла не потерпеть фиаско. «Заговор» Гудимена еще раз подтвердил прочность и несокрушимость нашей демократии.
***
Гудимен не собирался умирать. Он по-прежнему трезво оценивал, во что может вылиться гнев «клиента» после публичного разоблачения подготовленной операции. Но мысль доктора Лайта о спасительной силе всенародного возмущения, которое должно изолировать заговорщиков, казалась ему все более соблазнительной. К тому же он не хотел, да и не мог назвать ничьих имен. Никто лично задет не будет и не станет себя обнаруживать выступлением против Гудимена. Придется им примириться с провалом преступной затеи. Они наверняка постараются рассчитаться с ним через какое-то время… Ну что ж, нужно будет утроить осторожность…
А все, что он скажет телезрителям, будет неопровержимо. Каждый сможет своими глазами увидеть и ракеты, нацеленные на правительственный центр, и оружие, подготовленное для массового применения, и по минутам расписанный план марша… Правительство не сможет не оценить той смертельной угрозы, которую отвел от него Гудимен.
Можно было бы сделать другую, менее опасную попытку предотвращения — оповестить анонимным донесением органы национальной безопасности. Но Гудимен был уверен, что его «клиент» — не чужой человек для главных охранников государства. Многолетний опыт подсказывал ему, что в высших сферах, как на маскараде, никогда не знаешь, кого увидишь, когда сорвешь маску.
Мелькала и другая мысль: а на кой черт понадобилось ему бросаться под колеса этой уже запущенной машины? Пусть взрывают, переворачивают все вверх дном, а он отсидится в своем «Хе-хе» и как-нибудь выкрутится. Мысль была старая, хорошо продуманная еще до первой поездки в лабораторию, но что-то сейчас мешало ей утвердиться.
Раньше Гудимен никогда не задумывался над последствиями той или иной операции. Была бы лишь гарантирована ее выгода. А сколько человек при этом погибнет, как скажется его выгода на судьбах других людей — таких неуместных мыслей и в помине не было. «Вы всех ненавидите, и все вас ненавидят…» Эти слова Лайта часто приходили на память, и, хотя смысла в них не было никакого, почему-то отвязаться от них было трудно.
«То, что меня ненавидят, — рассуждал Гудимен, — наплевать. А вот почему я ненавижу? Когда боролся с Питом, иначе нельзя было: кто-то кого-то должен был сожрать. А теперь?.. Денег на
Гудимен по заведенному порядку выслушивал своих помощников и ошарашивал их неожиданными высказываниями:
— А что, Тэди, если нам все же отказаться от этой сделки?
— Как это — отказаться? — испуганно переспрашивал Берч. — Все на взводе. Осталось два дня… И аванс получен… О чем ты говоришь, Нил?
— Аванс… У правительства можно отхватить куш пожирней, если раскрыть перед ним все карты. А так ведь… Мы начнем, а чем все кончится?.. Ты думаешь уцелеть?
— Не знаю, Нил, — окончательно сбитый с толку, бормотал Тэди. — Как прикажешь. Можно и назад повернуть… Времени мало осталось… И ракеты на месте.
— Какой заряд у этих ракет?
— Откуда мне знать? Доставили готовенькими. С виду — обыкновенные, пассажирские. А что у них там, какая начинка — кто ее знает… С клиентом лучше не шутить, Нил, — сила у него ой-ой!
— Пошутил я, Тэди. Иди и забудь о разговоре.
***
Гудимен колебался до последнего дня. Это было видно по голограмме, за которой непрерывно следила Минерва.
— Инстинктивный комплекс еще не перестроился после произведенной операции, — докладывала она. — Старые нарушенные связи между отдельными структурами еще не заменены новыми. Высвечиваются разрозненные, быстро меняющиеся эмоции, но эффект их воздействия на общую картину психической деятельности очень непродолжителен. Фон меняется ежеминутно. Появляются и исчезают: решимость, неуверенность, тоска, надежда, злость, отчаяние и множество других полутонов. Подкорковые нейронные группы перестали решающим образом влиять на склад мыслей, как это было до операции. Активность коры резко возросла. И частота и мощность импульсов, образующих мысли, подтверждают, что Гудимен напряженно думает. Но вместе с крушением комплекса отрицательных эмоций развалились стереотипы умозаключений. Рухнуло все, что определяло поведение Гудимена на протяжении многих десятилетий. Поэтому и на ступенях Инта — разброд, отсутствие последовательности и стабильности выводов.
Ученые никогда еще так не волновались, как теперь, ожидая, выполнит ли Гудимен обещание или струсит. Если Гудимен не врал, а в этом их убеждали все данные голограммы, то речь шла о национальной катастрофе. А вдруг он передумает? Нужно что-то предпринять. Обратиться к президенту? Но как к нему пробиться? Хватит ли времени? Выступить по телевидению? Но какая компания даст время для такого, ничем не подкрепленного заявления? Кто им поверит? Их просто сочтут сошедшими с ума.
Лайт решил связаться с Гудименом. Но разговор не состоялся из-за вмешательства Минервы.
— Гудимен пришел к твердому решению, — провозгласила она, показывая сложную композицию четких линий, образовавшуюся на высшей для гангстера ступени Инта. — Мысли прошли многократный логический контроль и сложились в нечто окончательно продуманное.
— Но то ли это «нечто», которое мы ждем? — спросил Милз.
— По всей видимости, именно то. Взгляните на эмоциональный фон. Ничем не замутненная решимость. Никаких признаков колебаний. И главное — вот этот голубоватый оттенок — цвет появившегося и совершенно чуждого, прежнему Гудимену бескорыстия.