Битва в пути
Шрифт:
«Morbus optimisticus chronicus», [3] — вспомнил он определение жены. Она говорила это с горестно-терпеливым выражением. — И впрямь неизлечимый оптимизм, — весело подумал он. — Сколько раз стукала меня жизнь по затылку, а все не впрок! Сколько раз еще стукнет! И опять впрок не пойдет!»
А радоваться действительно было нечему. Запоздалая весна после дождей сразу ударила солнцепеком. Район со своими увалами и ухабами, с лесами и полянами обладал десятками «микроклиматов». Когда по сухой земле южных склонов начинали змеиться трещины, на севере, в ложбинах, в тенистых поймах, синие разводья еще лежали вперемежку с черными топями.
3
Болезнь —
Курганов сказал парторгу лесозавода Борину, которого повез с собой с тайной целью переквалифицировать в председатели колхоза:
— Район такой, что каждому уклону и каждому ухабу подавай персональное внимание. На южном склоне — Полтавщина, перевалишь через гребень, глядишь, — Кировская область. Обком микроклиматов не признает и каждый день твердит одно: «Сеять, сеять, сеять», а директор МТС — мужик упрямый, гнет свою линию: «Рано, рано, рано».
— Какое же рано здесь? — отозвался Борин и высунулся в окно. У него было молодое, крепкое, красивое лицо и лысая, как яйцо, голова. — Вон и жаворонок сигналит!
— Жаворонок свое, а директор свое: «Грязновато». Он свои проценты за экономию горючего выжимает. Урожай либо будет, либо нет, а экономия горючего — вот она. А, дуй его горой! Стой!
Курганов не удержался, соскочил с машины, присел и принялся мять в ладонях еще прохладную, но уже полную весеннего дыхания, живую землю.
«Ну, поплатишься ты мне! За это поле тебе голову снять!» — мысленно ругал он директора МГС.
В ответ на призывную песню жаворонка издали донеслось чуть слышное знакомое и радостное стрекотание.
— Тракторы! Тракторы идут! — сказала Борин, вертя сверкающей на солнце лысиной.
Через два часа они въехали на южный склон. Здесь начинались поля колхоза «Ударник». Поле покрыто было свежими бороздами, и посредине стоял урчащий, окруженный людьми трактор.
Курганов и Борин пошли полем, увязая в рыхлой и липкой земле.
В центре группы людей Курганов увидел Самосуда. Неделю назад Самосуд сидел на больничной койке и жаловался Курганову:
— Вели ты им меня выпустить. Сердце новое все одно не вставят, а если помирать, так уж как добрый конь — в борозде, под жаворонками.
Курганов заторопился к Самосуду. На отекшем лица Самосуда воинственно блестели выпуклые глаза.
— Кто тебя из больницы выпустил?
— Убегом, — засмеялся Самосуд. — Пока лежал— хворал, как вышел — поправился. Вредное это дело—в больнице лежать. Вот прямо с постели к ним. Договорились объединиться — и вдруг отказ.
— Что же это вы, товарищи? Почему? — спросил Курганов.
Колхозники замялись.
— Или богатого трудодня не хотите? Одна женщина уклончиво улыбнулась:
— Им работать легче. У них матрасы пружинные. Они крепче нашего высыпаются.
— Хоть улыбаться у Самосуда научились, — пошутил Курганов. — А то приедешь к вам, все— глаза вниз…
Курганов так и не мог понять, почему колхозники плохого колхоза не хотят объединяться с лучшим. Он решил поехать в правление, к председателю. У машины его остановила дряхлая старуха, которая пришла в поле в день первого сева, видимо, по привычке.
— У меня до тебя секретный разговор. — Когда они отошли в сторону, старуха зашептала — И колхоз хорош, и Иван Терентьевич сильно хороший человек. Одного боимся… помрет скоро…
— Что ты, бабка! Он еще дольше твоего проживет.
— Больно хорош человек, такие-то долго не живут. Я в себя живу, а он — из себя, — с полным убеждением сказала бабка. — Ты с виду прикинь. Я, гляди, в кость ухожу, ссыхаюсь, все в себя да в себя. А у него сама организма такая, что из себя выступает, как река из берегу. Утечно живет. Опасаемся — помрет скоро.
Надо было знать весь ход мыслей колхозников, чтоб предвидеть неожиданное влияние болезни Самосуда на объединение колхозов. Курганова кольнула совесть: «Колхозники видят, что «утечно», себя не жалея, живет дорогой для района человек. А секретарь райкома об этом не заботится».
Он посадил Самосуда рядом с собой в машину и сказал:
— Скоро сам тебя погружу под расписку в Кисловодск.
Самосуд отмахнулся.
— Во время посевной все одно ж помирать некогда. А как отсеюсь — согласен, поеду. Чтобы только уговор: без меня колхоз не обижать. Только слег в больницу, гляжу, уж ты меня обошел с аммиачной селитрой.
— Вот те на! С больной головы да на здоровую, — засмеялся Курганов. — Это ты меня обошел.
Пользуясь своим положением Героя Труда, Самосуд повадился обращаться, минуя район, в область с разными просьбами; область отпускала, а потом уведомляла район: «Отпущено в счет вашего лимита». Такая история произошла с аммиачной селитрой. Когда ее привезли, Вострухов велел до выяснения задержать ее на складе.
— Так ведь я эту селитру для них же раздобыл, для «Ударника», — с обычным энергическим оживлением заговорил Самосуд. — У них земля как запущенная хвороба. Аммиачная селитра такой земле — чистый пенициллин.
— Вижу, вижу: переимчив, — засмеялся Курганов. — Полежал в больнице неделю — уже весь докторский арсенал взял на вооружение. Этот пенициллин и другим колхозам нужен. Опять у тебя с Воструховым неприятность!
— Это у нас с картофельной истории началось. В том году, как стал прибаливать наш прежний первый, Вострухов шибко надеялся на его место. Выступал он на областном совещании и дал по картофелю завышенное обязательство: себя показать хотелось. — Курганов знал эту историю, но хотел слышать ее в изложении Самосуда. — Ну, и я тогда же выступил. Сказал, что невыполнимо. Приписали мне демобилизационные настроения. Однако и половины обещанного не собрали. Ему бы признать ошибку, да гонор не позволяет. Давай жать на колхозы. Обобрали семенной фонд. Все НЗ повытряхивали, а все равно не выполнили обязательства. Ко мне тоже он присылал. Однако я семенного фонда не отдал: и так горю-прогораю! «Если, говорю, есть ваше право ломать замки в овощехранилище, — ломайте». До чего дошел Вострухов — прислал овощехранилище опечатать. Весна пришла — район без картошки, сажать-то нечего. А тут опять в области совещание. Из ЦК приехали. Ну, выступил я, значит, и назвал его «картофельным погорельцем». Сказал, что ему свой гонор дороже колхозного благополучия. Факты налицо. Товарищи из ЦК меня поддержали. Осудили воструховскую практику. В акурат тогда и решался вопрос о первом секретаре. Отпала его кандидатура, а вскорости выбрали тебя. Однако он меня с тех пор все прижимает. Ни в чем не дает доверия!
— Тебе, пожалуй, доверишь, — сказал Курганов, вспоминая, как обманул его Самосуд зимой. — Ты у меня под носом свиней забиваешь, а говоришь, что они поросятся.
— Так та свинья ногу повихнула. А тебя я тогда еще не знал. Не знал, что ты есть за человек. Думаешь, я уродился такой? Дело заставляет. Вот у твоего Мытникова, к примеру, осенью хлеб осыпался, а трактора стояли из-за баббита. Его иначе как слева не достанешь. Мытников на риск не идет, он не левачит, он честь и спокой оберегает. А моя честь в том, чтобы колхозные труды не пропадали. Я левачу, я баббит достаю. И со скотом этак же. Я ж тебе тогда все как есть объяснял. Тот же Вострухов наобещался жмыхов и концентратов. Для меня слово— дело! Я из этого расчета спланировал стадо. А после совещания обиделся он и отказал в концентратах. Он же нас и подвел! А тут еще и засуха. Все стадо сохранить — кормов не хватит, лучшие головы загубим. Кому выгода?