Битва в космосе
Шрифт:
— Очень хороший вопрос, — сказала Сара.
Ламра почувствовала, что снова желтеет — она хотела настоящего ответа, а не пустых слов, из тех, что красиво звучат, но ничего при этом не объясняют.
— Я попробовать сначала с животные, — промолвила человечья самка. — Я смотреть, жить ли самка животного после того, что я делать. Если да, я делать это с тобой. Если нет, я делать другая вещь с самка другого животного и смотреть, жить ли она после ЭТОГО.
— Понимаю, — ответила Ламра, обдумав услышанное. — А если ни одна из самок животных не будет жить, что тогда?
Сара открыла рот и снова закрыла его, ничего
— Тогда ты тоже не будешь жить, Ламра, — ответил за нее Реатур.
— Я так и подумала. Ладно, если уж этому все равно суждено случиться, я не должна беспокоиться, не так ли?
— Конечно, не должна, — немедленно ответил Реатур. — Обо всем должен беспокоиться только я. Это одна из основных обязанностей хозяина владения.
— Ну и ладно, — буркнула Ламра. — Я плохо умею беспокоиться — чтобы что-то делать правильно, надо слишком долго думать об этом, а мне не нравится долго думать о чем-то одном. Вокруг так много интересного, о чем можно думать.
— А о чем еще тебе интересно думать? — спросил Реатур.
— Я же тебе говорю, о многом. Ну, например… Сара, если ты узнаешь, как уберечь меня от кончины после того, как мои почки отвалятся, сможет ли Реатур сделать то же с другими самками, позже?
— С другими самками? — воскликнул хозяин владения. — Ну, мне это даже и в голову не приходило. — Он начал голубеть, и это встревожило Ламру — чего Реатур испугался? — Если все наши самки, — продолжил тот, поголубев почти до синевы, — и все их отпочковавшиеся, и все отпочковавшиеся от следующих будут жить так же долго, как самцы, чем мы их прокормим? Мое владение едва обеспечивает пищей тех, кто живет сейчас.
Реатур и Ламра озабоченно повернули еще по одному глазному стеблю к Саре.
— Я не знать, — ответила та.
— Что ж, достаточно честный ответ, — сказал Реатур. — Давайте пока беспокоиться о чем-нибудь одном. Если Ламра выживет после почкования, тогда и подумаем, что делать дальше.
— Да, — согласилась Сара. — Логично.
Вскоре она и Реатур попрощались и ушли. После их ухода шумный, как всегда, зал вдруг показался Ламре пустым. Ей больше не хотелось играть с беззаботными подружками, а даже если бы и захотелось, растущие почки уже не позволили бы ей бегать и кувыркаться с прежней прытью.
Ламра безучастно наблюдала за царящим вокруг весельем, и тут к ней подошла Пери; ее почки тоже начинали набухать.
— Чего хотели от тебя хозяин владения и это… это смешное существо? — с благоговейным трепетом поинтересовалась она. — Почему Реатур проводит так много времени с одной самкой, причем с той, с которой он уже совокупился?
— Реатур и ЧЕЛОВЕЧЬЯ САМКА, — важно начала Ламра, щеголяя своими знаниями, — ищут способ, как сохранить самкам жизнь после почкования.
— Ты меня дразнишь, — обиделась Пери. — Никто не может сделать этого.
— Да не дразню я тебя. Они правда хотят попробовать.
— Не притворяйся дурочкой, Ламра. И меня не считай дурой. На этот раз ты меня не обманешь. Кто когда-либо слышал о старой самке?
По дну Каньона Йотун что-то двигалось. Двигалось едва заметно, но, видимо, имело приличные размеры, если его можно было разглядеть с такого расстояния. Руставели прижал к глазам полевой бинокль и непроизвольно дернул головой, когда глубины каньона как бы прыгнули на него, приближенные семикратным
— Что там? — спросил Ворошилов, у которого бинокля не было.
— Не знаю, Юрий Иванович, — Шота нахмурил лоб. — Не пойму. Может, просто солнечные лучи отражаются от поверхности воды.
— Боже мой, — прошептал Ворошилов.
Руставели сначала не понял озабоченности химика, но потом и сам повторил:
— Боже мой. Еще вчера дно каньона было сухим. Если сегодня там появилась вода, завтра она поднимется, а послезавтра… Сорок дней и сорок ночей…
— Да, — тихо рассмеялся Ворошилов. — Странно, не правда ли, что после трех поколений, проживших при тотальном атеизме, мы при необходимости вызываем из подсознания библейские сюжеты?
— А почему это происходит, лучше спросить у чертовой бабушки, — ответил Руставели. Оба расхохотались.
— Какая дерзость.
Окажись на месте Ворошилова Лопатин, Руставели не оставил бы такой упрек в свой адрес без контратаки, но с химиком он предпочитал не ссориться. А тот уже посерьезнел.
— Возможное наводнение, Шота Михайлович, далеко не единственная наша головная боль.
— А? Что? — Руставели успел окунуться в совсем другие миры и с трудом вынырнул на поверхность. Ему страшно хотелось спуститься к воде. Он подозревал, что там, в каньоне, живут растения и животные, находящиеся зимой в состоянии спячки и пробуждающиеся для активной жизнедеятельности во время ежегодных наводнений. Правда, это всего лишь предположение. Что свойственно многим видам земных животных, совсем не обязательно должно быть свойственно животным Минервы, но все же… Короче, на всякий случай проверить догадку следовало.
— У нас будут большие неприятности, если Лопатин не оставит Катю в покое. Я это знаю, потому что, вполне возможно, стану их причиной.
Руставели внимательно посмотрел на химика, несколько озадаченный мрачной решимостью, прозвучавшей в его голосе.
— Спокойствие, друг мой, только спокойствие, — осторожно проговорил он. — Поймите, Юрий Иванович, чекист тоже мужик. Полагаю, он, как и все мы, имеет право приударить за Катей.
— Понимаю, — угрюмо заметил Ворошилов. — Волочиться за нею — это одно. Но он избил ее; я сам видел синяки. Согласитесь, это уже совсем другое. Подобного я не потерплю, даже если он запугал ее настолько, что она не способна сама постоять за себя.
Руставели нахмурился То, что он услышал, было очень похоже на Лопатина. Последнее время Катя находилась на «Циолковском» и приехала вместе с химиком в город Хогрэма совсем недавно. Так что Ворошилов, наверное, знает, о чем говорит.
— Что вы намерены делать? — спросил Руставели.
— Проучить этого подонка. На следующей неделе он здесь нарисуется. Откровенно говоря, я надеялся, что вы мне поможете. Кажется, это называется «постоять на стреме».
— Хотите устроить ему темную, а? — Грузин по национальности, Руставели прекрасно знал русский сленг. Многим гражданам Советского Союза доводилось хоть раз в жизни «постоять на стреме». Застань биолог Лопатина издевающимся над Катей, он, не раздумывая, и даже с удовольствием, набил бы гэбэшнику морду, но делать это хладнокровно, да еще спланировав заранее… — Лопатин, конечно, свинья, но не лучше ли нам прежде уведомить Толмасова, чтобы тот сам поставил гэбэшника на место?