Битва в космосе
Шрифт:
— Нет, не думаю, — спокойно сказал Толмасов, потом, помедлив, спросил: — Как предполагаете использовать эту информацию наилучшим образом?
— Ошарашить их ею, — немедленно ответил Лопатин. — Пусть знают, что нам все известно. Эти лицемеры любят обвинять нас, что мы не объявляем обо всем во всеуслышание, как якобы делают они. Теперь у нас появилась возможность отплатить им той же монетой, и посмотрим, что они запоют.
— Знаете, Олег Борисович, а мне нравится ваша идея, — проговорил Толмасов, удивляясь сам себе. Он хохотнул. — Мне доставило бы удовольствие посмотреть на смущенного старину Брэгга.
«От чего я действительно получил бы удовольствие, — подумал Толмасов, — так это если бы увидел Брэггов истребитель в центре экрана моего радара и услышал сигнал, сообщающий, что моя ракета нацелена на его хвостовой стабилизатор и готова к пуску… » Полковник вздохнул. Даже в фантазиях слишком легко было предположить, что Брэгг каким-то образом все равно ускользнет от него. На то американец и превосходный пилот.
Толмасов моргнул. Лопатин сказал что-то, а он не расслышал.
— Прошу прощения, Олег Борисович, задумался. Повторите, что вы сказали?
— Я хотел узнать, Екатерина Федоровна очень занята сейчас в городе? Если нет, то, может быть, она вернется на некоторое время на «Циолковский», чтобы обработать данные и послать некоторые конкретные материалы в Москву?
— Я передам ей вашу просьбу, Олег Борисович, — вежливо пообещал Толмасов, усмехнувшись. Он знал, что Катя, мягко говоря, недолюбливала Лопатина. — Конец связи.
«Когда вернется минервоход, — решил Толмасов, — пошлю его за Катей». Губы полковника скривились, и он снова вздохнул. Это же надо! С тех пор как Руставели и Брюсов уехали на минервоходе, в его, Толмасова, распоряжении осталась единственная земная женщина в этой части планеты, а любовью с ней ему удалось заняться всего-то один-единственный раз. Работы — просто завал.
Вздохнув еще пару раз, Толмасов переключился с канала спецсвязи на частоту, которую советский и американский экипажи использовали для переговоров друг с другом. Он ощутил легкое возбуждение, предвкушая радиодуэль с Эллиотом Брэггом.
Реатур шагал в погреба по пологому спиральному спуску. Фонари, которые он нес в двух руках, давали куда больше света, чем установленные в нишах ледяные шары, наполненные сверкунами. Хозяин владения похвалил себя за то, что догадался взять с собой чудесные приспособления человеков, испускающие яркие лучи. Он вспомнил, как спускался в подземелье раньше — то и дело спотыкаясь и порой достигая дна гораздо раньше, чем ему того хотелось бы. Иначе говоря, попросту кубарем скатываясь вниз.
Вот и сейчас ледяные шары еле-еле мерцали во мраке — надо наказать молодым самцам, отвечающим за освещение погребов, чтобы они чаще подкармливали сверкунов. «Ничего не делается должным образом, пока сам не проследишь», — с раздражением подумал Реатур.
В погребах, конечно, было темновато, но, по крайней мере, здесь всегда стояла приятная прохлада и лед никогда не таял. Если бы не темень, Реатур с удовольствием жил бы под землей. Ох, как же он ненавидел лето!
— Никогда не мешает немного на что-нибудь пожаловаться, — громко сказал он вслух. — Особенно на то, с чем ничего нельзя поделать.
Реатур на мгновение замер, вслушиваясь в собственный голос, гулким эхом отдающийся в темных коридорах.
Он направлялся в
Обычно. Реатуру не давали покоя угрозы Фралька. Скармеры настолько подлы и коварны, что от них можно ожидать чего угодно. Но что бы ни задумывали западники и что бы они ни собирались предпринять, доблестные воины омало дадут им достойный отпор, если война все же разразится. А пока жизнь идет своим чередом, и нужно заниматься повседневными делами. Посевам все равно — придут скармеры или не придут, посевы требуют ухода.
Реатур остановился на пороге большой кладовой, в которой хранились каменные инструменты, перенесенные сюда после того, как прошлой осенью вернулась хорошая холодная погода. Хозяин владения направил луч одного из фонарей внутрь — и тишину подземелья разорвал крик ярости. Случайно направив на себя луч второго фонаря, Реатур увидел, что тело его стало желтым как солнце, и неудивительно! Он имел полное право на гнев. Инструменты, которым следовало лежать ровными аккуратными рядами, были свалены в беспорядочную кучу.
Хозяин владения вихрем вылетел из подземелья, в считанные мгновения преодолев изнурительный подъем. Самцы, попадавшиеся на пути пожелтевшему от гнева предводителю, поспешно уступали ему дорогу. А Реатур несся вперед, пока не наткнулся на Терната. Не говоря ни слова, хозяин владения поволок своего старшего вслед за собой в подвал.
— Ведь это ты должен был присматривать здесь за порядком! — заорал он на сына. — Смотри, что здесь творится — будто стадо масси пробежало! Проклятье, Ламра — и та лучше справилась бы… в восемнадцать раз лучше, слышишь? Как ты собираешься управлять владением в будущем, если не способен выполнить простейшее поручение? — Реатур направил на Терната второй фонарь, чтобы увидеть, как реагирует старший из старших на праведный гнев отца.
Глазные стебли Терната опали от стыда, но тело его пожелтело так же, как у Реатура.
— Я оторву этому паршивцу, сыну носвера, Гурцу, руку… или две. Он сказал мне, что позаботится об инструментах, и сказал таким тоном, будто знал, как это надо делать. Ну а я, увидев, что ни одного каменного инструмента наверху не осталось, решил, что он сделал все должным образом.
В то время как Тернат разъярялся все больше, гнев Реатура пошел на убыль. Хозяин владения с шипением выпустил воздух из дыхательных пор.
— Стало быть, во всем виноват Гурц?
— Гурц, отец клана! Клянусь первым почкованием Омало, я вырву ему…
— Да, сделай это, но ведь он тоже преподал тебе урок, не так ли, старший? — Реатур умолк, наблюдая, как Тернатовы глазные стебли то удлиняются, то сокращаются от удивления и замешательства. — Да, да, сын мой, ты получил прекрасный урок — если даешь самцу важное поручение, всегда проверяй, дабы удостовериться, что он его выполнил.
Тернат задумался. Мало-помалу его тело приобрело обычный цвет.