Битая ставка

Горняк Андрей Янович

Шло время. Дочери в одночасье собрались замуж. Акулина ничего, хорошую партию подобрала себе; будущий сват, мельник Желтов, по нутру пришелся Игнату — крепкий хозяин, самостоятельный. Его сын Евстафий, хотя и молодой еще, но зато весь в отца — хваткий хлопец, даже с прикусом — схватит, не вырвешь. Правда, рябоват. И рыжий, как огонь.

А вот младшая, Нюрка, балаболка, вся в женину породу пошла. Спешно, даже раньше Акулины, выскочила за чахлого — тьфу!— мужичишку, вдовца, старше лет на пятнадцать. Но не стал Игнат дочери поперек дороги: зять-то как-никак землеустроитель, значит, польза от него выпадала. С его родственной руки можно было кое-что выгодное

сделать: то кусок земли от учета и налога утаить, то лучший клин прихватить у разорившегося бедняка.

Надежды оправдались: городской зятек содействовал в этих делах Игнату безоговорочно.

Через зиму вслед за Нюркой и Акулина со своим Евстафием укатили в город. Сначала на фабрике работали, потом, прослышала мать, что задумали они на докторов учиться. Сообщила об этом мужу Марта Прокопьевна с робкой надеждой услышать одобрение. А Игнат пренебрежительно махнул рукой:

— Никчемное дело. Научатся дураков облапошивать, как нас с тобой. Ну, чем тебе этот городской коновал помог? Гляди, вон уж еле ползаешь. А я ему, ироду, перстень с жемчугом отвалил.

Что случилось с Мартохой, тихой и покорной, ни в чем и никогда не перечившей мужу? И без того бледная, она побледнела еще больше, затряслась и бросила в лицо Игнату:

— Перстень, говоришь? Перстень! Пожалел, стало быть?! А того не помнишь, как добыл-то его? Прямо с пальцем... У живой старухи...

— Молчи, дура!— бросил Мещеряков испуганный взгляд на открытую створку окна.

Но Марта и без того уже молчала. Она неловко сползла с табурета, на котором сидела, и вытянулась на полу в тяжелом беспамятстве.

На этот раз она не померла. Но уже не вставала с кровати, с каждым днем заметно угасала, как оплывшая до основания свеча.

Софья недолго жила под родным кровом после смерти матери. Уехала от нелюдимого отца к Акулине. И остался Игнат один. Только некогда было печалиться, когда дела пошли наперекосяк. Требовали от него в кооператив записаться, на торговлю наложили налог, что и себе ничего не остается. За мельницу тоже плати, а с помольных много не возьмешь — косятся казачки. Налоги на скотину тоже немалые. Прикинул Игнат, и выходило, что за год доходы рублевые, а налоги сотенные. А тут слухи поползли, что Советская власть землю скоро переделять будет, общественные хозяйства основательно ставить. Батраки об этом вслух гутарили, на сходках о том спорили до хрипоты. При Игнате, косясь на него, заводили разговоры о кулаках-мироедах, о том, что, дескать, придет им конец скоро, толстосумам.

Митяй — батрак Игната, хромого Пантелея сын — уж и подлащиваться к нему начал:

— Скоро, Игнатий Григорьевич, землицу-то, сказывают, чекрыжить будут. Так вы уж не откажите, замолвите словечко за меня, а? С вашего клина мне бы отрезали малость. Все равно другому достанется. А я за вас заступлюсь, где надо будет, а?

— Та-ак, значит, злыдень! Я еще живу, хозяевую, а ты уже, как коршун хищный, на меня... А что ты делать-то с ней, землицей, будешь? Если пахать — так чем? Да и сеять надо машинами, а где ты их возьмешь?

— Постараемся уж как-нибудь,— отвечал Митяй.— Сообща...

— Сообща, говоришь?— прищурился Игнат.— А хлебать-то тоже, сказывают, сообща будете, как вот... эти, что в свинушнике? И баб тоже общих иметь будете или как?

«Что же делать? — раздумывал после этого разговора Игнат.— Может, куда податься? Но куда?..»

Спустя малое время, когда стало очевидным, что таким, как он, потребуется посторониться, да и поделиться нажитым, уступить дорогу тому новому, что есаул не понимал и не мог

принять, он все порешил. Мельницу, чтобы как-то скрыть свои истинные думы, передал обществу за мизерные паи, лавку распродал и торговлю ликвидировал. Скотину и другое имущество, что было можно, на деньги перевел, а что и просто спустил за бесценок. Небольшой банковский запас забрал наличными и положил в кошель. Наведался к припрятанным про черный день остаткам золотишка. Попутно и «машинку» проведал — «маузер» заморской работы с сотней зарядов к нему.

Часть запасов хлеба продал, а часть утопил в речке. Немного раздал в надежные руки — кому мешок, кому два, а кому и побольше — авось пригодятся людишки. Сколотив, таким образом, кругленькую сумму и зашив в одежду золото, Игнат решил скрыться из станицы. Уходя, пустил слух, что не хочет жить бобылем, махнет в город к дочерям старость коротать.

Едва наступил чернотроп, Мещеряков темной ночью извлек из схрона припасенное оружие, спрятал его подальше в одежину и, пустив на свой баз красного петуха, скрылся.

Вначале он и сам твердо не знал, куда податься. Но тут, в Крутоярье, в глухомани плавней, появился полковник Овечкин, хорошо знакомый Игнату по прошлой службе в корпусе их превосходительства генерала Богаевского. Встретились на базу одного бывшего служаки, погутарили. Овечкин предлагал остаться с ним, вместе собирать силы, для того чтобы повергнуть большевиков. Игнат живо припомнил свои скитания по плавням» отказался. Нет, у него другая планида. Когда-то он чуть было не ушел за кордон. Не успел — и зря. Вот теперь бы уйти. От этой власти, от этих порядков, что складываются совсем не по его планам. Благо искать его некому. Жена на том свете, дочери — сами по себе.

Правда, есть еще братан Анисим Григорьевич. Только, хотя и одна кровь, но не единой с ним, Игнатом, души. Анисим к активистам примкнул. Прослышал о нем Игнат, что на сходках он агитирует за обобществление хозяйств, за коммунии. Ну и пусть! Еще в ту войну разошлись братья в мыслях и делах. Анисим хоть и в одном эскадроне был с Игнатом, но особого рвения к службе не выказывал. А вскоре получил ранение в ногу, поехал лечиться. Доходили слухи, что с красными снюхался и комитетствовал где-то. А когда кончилась гражданская, в родную станицу не вернулся. Осел где-то под большим городом, женился. С тех пор не виделись с ним. Разные они люди, хотя и от одного корня пошли. Да о нем Игнат тогда не сожалел. О другом были у него думы: как перейти границу.

— Так я же тебе и предлагаю — примыкай ко мне,— начинал терять терпение полковник.— С моими людьми за кордон уйдешь.

Этот вариант есаула устраивал.

* * *

Приближаясь к границе, Игнат все беспокойнее ожидал предстоящего. Неужели снова плыть придется? А если схватят? Закрадывалось сомнение: может, отказаться? Но он тут же подавлял в себе эту мысль. Нет-нет, все обойдется. Он благополучно доберется до Урала и выполнит свою «важную миссию», как сказали там, в особняке. Он еще покажет кое-кому, на что способен есаул Игнат Мещеряков. Прельщало и обещанное Игнату будущее, чины и богатство, которые придут, когда удастся спалить власть Советов и восстановить прежние порядки и России. И все же неизвестность предстоящего, боязнь за опою жизнь угнетали. «Скворцов» был всю дорогу угрюм, молчалив, время от времени глубоко вздыхал, вызывая удивленные взгляды сопровождающих его людей. Вроде бы начала даже побаливать нога, которую два года назад зацепила пуля пограничника.