Бисер перед свиньями

Синьяк Пьер

– Пойдемте туда сразу же, да, срезу же туда...
– сказал он.

Она уже двинулась к обветшавшему крыльцу замка. Он посмотрел, как она играет бедрами, зад низковат, но не слишком, посмотрел на ее округлые белые икры, на босые ноги в траве. И поспешил вслед за ней, мысленно готовый открыть бал, радостная флейта уже эапела, готовая сыграть все румбы мира.

Мальчишки и мужики так и замерли на мосту, вытаращив глаза и затаив дыхание.

– Ну, с этим Ромуальдом дело решенное!
– расхохотался жандарм. Попал в лапы Ирен! Лопух! По правде говоря, лучше бы он и не возвращался в Кьефрен.

Во время долгого путешествия по совершенно необитаемому жилищу казалось, что обосновавшиеся в его стенах крысы, летучие мыши, змеи, мокрицы, ночные

и дневные пауки и допускать никого туда не желают огромные пустые залы с гибельными сквоэняками, длиннющие темные коридоры, где, так сказать, никогда не стихала мало вдохновляющая музыка ветра, комнаты с проваливающимися полами, камины, забитые камнями и высохшими трупами сов, кое-какая мебель, совершенно распотрошенная, остатки рыцарских доспехов, несколько продырявленных картин предков (дыры вместо глаз, поскольку это все были портреты), - так вот, во время посещения замка Ромуальд раз пять норовил облапить ее, повалить на пол, раз даже чуть было не полетев с лестницы в северном донжоне. Плевать я на тебя хотела! Дуреху такое, вроде, не привлекало. Она мило шлепнула его по щеке, сопроводив пощечину многообещающей улыбкой типа "только после свадьбы".

Закончив осмотр огромного, разваливающегося на куски здания, они остановились на подъемном мосту, и она спросила, не подавая вида, что это ее волнует, не собирается ли он зайти к нотариусу "потолковать о делах". И тогда он хоть и не со всей ясностью, но уловил во взгляде пастушки огонек вожделения и расчета, не имеющих ничего общего с деревенской простотой. Стало быть, никуда не выезжая из своей дыры, девица эта была просвещена в делах не меньше городских. Вот оно, разлагающее влияние телевизионных дебатов!

– Я так надеюсь, Ромуальд, что мы с вами еще встретимся, - сказала шутница, положив свои пухлые и нежные как сдобные булочки руки на плечи фотографу, потом красивыми пальцами поправила ему узел (увы, только бабочки, а для нижнего этажа оставались только надежды).

– Конечно же, Ирен, мне бы так хотелось познакомиться с вамм поближе... А вам здесь не скучно, с вашимм козами и баранами?..

– Мне здесь лучше, чем в Париже, скажите, не тек? Не хочу я в Париж, понимаете?

– Нет, нет, что вы... Я вам ничего такого, насколько я понимаю, и не предлагал...

– Это ваш замок, Ромуальд, ваш, только ваш. Ну разве можно так его бросить?

"Нельзя. Но разве поселишься эдесь, получая сто тридцать бумажек в месяц?" - с горечью подумал он.

Он пошел к нотариусу, который жил не другом конце деревни. Самый красивый дом, уступает только дому Фроссинетов.

По домам, притаившись за оконными занавесками, за ним следили стар и млад. Возвращение Ромуальда стало принимать серьезный оборот, раз парень собирался говорить о больших деньгах!

В бистро, на площади, в поле, на мостках, в ризнице жители Кьефрана спрашивали сами себя, строили догадки - о том, что чаще всего крутилось у них на языке - а есть ли у Ромуальда деньги. В сороковом у него не было ничего, сумел ли он нажить себе состояние на стороне? Собирается ли он жить в деревне, предварительно отстроив, поселиться в своем замке? Не следовало упускать из виду, что этот засранец еще и владелец земель, на которых стоят дома достопочтенных людей! Будет ли он мстить за все те унижения, через которые прошел в детстве?

Сидя на траве в окружении коз и овец и продолжая вязать свитер для хозяина, Ирен молилась, чтобы у Ромуальда оказалось много денег. Как долго она ждала своего прекрасного принца (с туго набитой мошной, резумеется!). Сирота - никто и ничто, - кто только к ней не приставал, но она втемяшила себе в голову, что в один прекрасный день хозяин замка - а про него говорили, что он то-ли умер, то-ли разорился, а может, работает где-то не заводе в Париже или в другом каком городе - вернется в Кьефрен и первое, что он здесь увидит, будет она, его мечта, Ирен, которая вот уже десять лет пасет овец и коз на заросшем травой дворе замка. Он придет, она соблазнит его, он женится на

ней, она станет богатой и, что самое главное, богатой дамой! Будет носить фамилию Мюзарден де Фельгонкуль! Она, подкидыш из Везуля, над которой изголялась вся эта свора глупых и жестоких деревенских парней! Час возмездия придет! Она возьмет над ними верх, станет хозяйкой в замке, будет держать их в ежовых рукавицах, смешает с грязью, заставит есть навоз, налипший у них на башмаках - они у нее будут тише воды, ниже травы, эти грязные и пьяные хари, измазанные в дерьме. Она им отомстит сполна. Ловко орудуя спицами, она думала о том, что же происходит у нотариуса. Есть все-теки у Ромуальда деньги или нет?

x x x

Господин Ферну-Гешьер, толстяк с красноватым лицом знал наверняка, что у Ромуальда нет ни гроша за душой, что он просто жалкий пролатарий, из породы тех, кто утюжит булыжные мостовые столицы. Нотариус был прекрасно осведомлен. Разумеется, дорога и лес Грет, болото и замок-развалюха по-прежнему принадлежали Ромуальду, но все это почти ничего не стоило (нотариус даже не счел нужным разыскивать его), во всяком случае, начиная с 1940 года не объявилось ни одного серьезного покупателя.

Нотариус даже не предложил своему посетителю сесть. Ромуальд так и остался стоять посреди кебинета, стены которого украшали редкие издания произведений Бальзака.

– Время у меня на вес золота, мсье, - сухо заявил Ферну-Гешьер.

В нескольких словах он довел до сведения последнего из Мюзерденов, что на его скудные эемли и замок пока не нашлось серьезного покупателя.

– Вы же знаете, никто сюда не заглядывает, - сказал нотариус, восседая за огромным письменным столом и теребя в пухлых ручках очки в золотой оправе.
– Надо бы дать объявления в газетах Везуля, Дижона, Парижа. Да кто, по-вашему, полезет сюда? Замок Фальгонкуль? Но, мой бедный друг, о нем никто не знает. К тому же там одного ремонта на сотни миллионов... Все, того и гляди, рухнет... Всяк, кому ни взбредет в голову, может забраться в него. Земля даже не охраняется, ни ограды, ничего! А что до леса... Мой бедный друг, на продажу здесь идет настояший лес, а не такой сухостой как в Грет. К тому же деревья там почти полностью сгнили на корню. Земля перенасыщена влагой, эагнивает, болото все растет и растет, наступает на лес. Да вы, неверное, и сами могли в этом убедиться во время вашей прогулки...

С вырежением глубокого презрения и одновременно огорчения на толстом, лоснящемся лице гурмана он спросил:

– А чем вы занимаетесь, там,... в этом... как его... Париже?

– Я фотограф. Снимаю для почтовых открыток, - страшно стесняясь, признался Ромуальд.

– Понятно. И вы хотите... гм... поправить ваши финансовые дела?

– Но я вовсе не хочу продавать!
– вскричал в приступе гнева Ромуальд, которого почти вывел из себя этот раскормленный ублюдок.

– Между нами говоря, это было бы гораздо предпочтительнее, - сказал нотариус.
– Уж не думаете ли вы в самом деле поселиться в Фальгонкуле? Стоит еще, правда, тот домишко, где вы жили с бабушкой, но он тоже не пригоден для жилья: там нет пола, крыша прогнила, дымоход завален и бог знает, что еще... Все эти старые развалины, а иначе их, мой милый и не назовешь, очень тяжелое бремя для коммуны, тяжелее, чем что-либо другое. Даже чтобы снести все это, нужны деньги. Ваше... родовое достояние тяжелое бремя. Тяжелое, очень тяжелое бремя. Я деже не знаю, что вам и посоветовать. Не говоря уж о том, что браконьеры, всякие там бродяги, случается, забредают на ночлег в замок. Об этом мне как раз говорил в прошлое воскресенье жандармский капитан на банкете Товарищества бывших военнослужащих 517-го... Ваш замок (грубая и язвительная усмешка), если можно так выразиться, эти ваши руины очень тяжелое бремя, очень, очень тяжелое. Вы что-то хотите сказать?
– Он приподнялся со своего кожаного кресла.
– Нет, ничего?
– Он вновь уселся, сразу поскучнев, поскольку Ромуальд, уязвленный в своей гордости, доведенный до крайности тем, что им помыкает этот грубиян, бросил ему: