Бисер перед свиньями
Шрифт:
Инженер смотрел на своего кузена с мягкой улыбкой, как смотрит врач на душевнобольного.
– Ну, ты даришь ей дешевые бусы и все довольны, раз она не очень разбирается. Ну, как амулеты в племени зулу, пока они не научились читать и писать. Нет? Ты знаешь, Ромуальд, я не хотел бы тебя обидеть, но вся эта история, я что-то не очень тебя понимаю. Надеюсь, ты не наделал глупостей... Ты что, украл это ожерелье?
– Мне казалось, я тебе все объяснил. Я был на арабском Востоке, ну, не знаю, как еще объяснить...
– Успокойся. Вот, выпей
– Я не знаю, что делать, Тибо, - сказал подавленно Ромуальд, сидя на табурете и вытирая пот со лба. Чтоб со всем этим разобраться, надо, чтоб Ирен оставила меня дня на два-три в покое, не торчала у меня за спиной...
– Ты ее хотел - ты ее получил, приятель!
– И эти убийцы, боже мой! Они во что бы то ни стало хотят меня прикончить, никак не могут успокоиться... А этой дурехе надо устроить свадьбу только здесь и больше нигде!
В дверь два раза постучали. Это Ирен была легка на помине. Ромуальд испустил вздох, полный страдания, который искренне тронул Тибо. Минуту поколебавшись, он проворчал, однако:
– Я бы хотел, чтоб меня меньше беспокоили в то время, когда моя работа требует полной сосредоточенности и внимания.
Из лаборатории послышались скрежет, позвякивание, равномерные удары молота и другие странные звуки. Потом резкий скрип, как звук тормозов, затем пронзительный звон.
Бывшая пастушка все стучала в дверь.
– Открой ей, - вздохнул Ромуальд, - иначе она здесь такое устроит.
Тибо ушел, волоча ноги и чертыхаясь.
x x x
Прошла неделя, в течение которой в Кьефране произошло много событий. Во-первых, из-эа рекламного щита, похищенного Ромуальдом, муниципальный совет заседал без перерыва.
Мэр и депутат, будучи на парламентских каникулах, переоделся в деревенское платье и в перерывах между косьбой люцерны на своих лугах вещал в совете:
– Кьефран не может оставаться в стороне и плестись в хвосте! Это стыд и позор!
Он называл места в округе, имеющие что-то особенное, интересное или познавательное, которые привлекали все больше и больше иностранных туристов. А в их родной коммуне ничего такого не было.
– Ну, не можем же мы ради них памятники поставить!
– завопил сельский страж порядка.
x x x
Головорезы уехали не солоно хлебавши, и Ромуальд смог выйти из своего укрытия и вернуться в лачугу.
Ирен решила отправиться к ювелиру в Везуль, чтобы выяснить настоящую цену ожерелья. Ромуальд сказал, что отвезет ее. К счастью, с учетом того, что жемчужины купали последний раз всего две недели назад, следов разрушения не было заметно, они все еще стоили целое состояние, что ювелир и подтвердил Ирен. Хотя он слегка нахмурился, заметив крошечные темные пятнышки, появившиеся на блестящих бусинках.
Ирен вернулась в Кьефран удовлетворенной. Ромуальд прекрасно понимал, что он не мог лишить ее жемчужин из Аравийского моря... и заменить их вульгарными бусами, купленными
В старом почтовом ящике, который Ромуальд прикрутил проволокой к шаткой двери их хижины, похожей на цыганскую кибитку, безработную пастушку ждала телеграмма:
"Сюзон в тяжелом состоянии вследствии автокатастрофы. Приезжай немедленно. Целую. Люси".
Ирен машинально сжала в кулаке голубой клочок бумаги, страдание исказило ее лиио, сделав его почти некрасивым:
– Боже мой, - прошептала она, - бедняжка Сюзон...
– Кто это - Сюзон?
– спросил Ромуальд.
– Моя лучшая подруга детства. Сирота, как и я. Она пасла коров у Криспенов двенадцать лет. Потом вышла замуж за аптекаря в Грее и уехала из Кьефрана. Бедная Сюзон... (Она вытерла слезу указательным пальцем).
– Ты поедешь?
– Конечно. Если бы дело не обстояло так серьезно, ее свекровь не дала бы мне телеграмму.
– Она живет в Грей?
– Да нет же, на другом конце Франции, в Перпиньяне. В 23 часа 17 минут Ирен села в Везуле на поезд, идущий на Перпиньян через Лимож.
"Наконец я один и могу действовать", - подумал Ромуальд, потирая руки и потягивая лимонную настойку, которую он заказал себе в буфете на вокзале, когда поезд тронулся и увез Ирен - в первый раз одну в такое дальнее путешествие. Суженую он проводил, а вскоре и сам сел в свою микролитражку и поехал по дороге на Ламанш, к ближайшей бухте. Он проехал Шампань, пересек Сомму - гнал без остановок - и совершенно обессиленный добрался к утру до Кот д'Опаль. И сразу же пошел купать ожерелье в морской воде. Ранние сборщики крабов провожали его удивленными взглядами, более чем заинтригованные.
С ожерельем, с которого стекала вода, в бледных и похудевших руках. Ромуальд, как вор, поспешил с пляжа, сел в машину, оставленную у какой-то стены, положил жемчужины обратно в сумку и уехал.
Живя один в хижине в Фальгонкуле, Ромуальд очень скоро потерял покой. Испытывая постоянный страх, опасаясь неожиданного приезда убийц, он не мог сомкнуть глаз по ночам и, забрав зубную щетку и пижаму, вернулся в дом Тибо. Тот начал нервничать. Что значила вся эта безумная история, все эти бесконечные приходы и уходы? В довершение всего, Ирен не возвращалась. Видимо, ее подруга никак не могла решиться переселиться в мир иной, и Ирен, добрая душа, оставалась подле ее постели.
Как затравленный зверь, Ромуальд выходил из дома только по ночам. С наступлением темноты, проглотив суп, он покидал свое убежище и шел прогуляться по лесу. Именно там его стала охмурять, обхаживать, покачивая бедрами и всячески провоцируя, Раймонда Смирговски, старшая дочь поляка красавица-блондинка с великолепной кожей. Она работала на фабрике домашней обуви. Спустя три дня Ромуальд уступил все более и более откровенным заигрываниям красавицы-польки. Не каменный же он в самом деле, да и Ирен все не возвращалась... Короче, как говорится мимоходом, походя...