Бирон
Шрифт:
Но Лукин очень сдержанно поздоровался с ним и, не отвечая, обратился к стоявшим Окуневу и Чаплыгину.
— Прапорщик Окунев, капитан Чаплыгин, — произнес он. — Прошу следовать за мной.
— За вами, капитан, куда? — спросил побледневший Чаплыгин.
— По приказанию Верховного совета вы арестованы, — тихим голосом ответил Лукин. — Караул за дверью.
Молодые офицеры сразу поняли, в чем дело.
— А Павел Иваныч? — спросил Окунев.
— Граф Ягужинский арестован-тоже, — ответил Лукин, не возвышая голоса, чтобы не привлекать внимания окружающих.
—
Со стороны казалось, что молодые офицеры ведут между собой обычную беседу. «Вот оно что, — думал Дивинский. — Началось!» И он вспомнил слова и грозное выражение лица Григория Дмитриевича, когда он говорил о Ягужинском и других врагах Верховного совета. Да, господа министры не шутят.
— Прощай, Федор Никитич, — сказал Окунев.
Чаплыгин молча пожал ему руку, и оба последовали за Лукиным.
С тяжелым вздохом посмотрел им вслед Дивинский. «Я на стороне победителей, — пронеслось в его голове. — Я счастлив… А что ожидает их? И разве я не могу очутиться в их положении?» И смутная тревога, как черное предчувствие, вдруг овладела им.
VII
— Я болен, совсем болен, дорогой граф, видите, мои ноги почти не действуют, глаза почти не видят. Не могу даже встать вам навстречу.
И барон Генрих-Иоганн Остерман, или попросту Андрей Иванович, протянул худую сморщенную руку человеку в фиолетовом камзоле, с золотой звездой на груди. Этот человек был граф Вратислав, представитель немецкого императора Карла VI — цесарский посол, как его называли.
Остерман сидел в кресле перед горящим камином. Ноги его были прикрыты меховым одеялом, глаза защищены зеленым зонтиком. Комната была освещена только светом камина да лампы под зеленым колпаком, стоявшей на столе в другом углу большой комнаты.
— Глубоко огорчен вашей болезнью, барон, — ответил граф Вратислав. — И никогда не решился бы вас беспокоить, но меня направил к вам канцлер. Я должен исполнить поручение моего всемилостивейшего государя; несмотря на мои представления, я до сих пор не получил ответа от российского императорского кабинета.
— Да? — протянул Остерман. — Садитесь, дорогой граф. Ведь речь идет о договоре 1726 года? Ваш император гарантировал тогда права принца Голштинского на Шлезвиг. Но, дорогой граф, ведь мы не имеем ничего общего теперь с Голштинским домом, вместо l'enfant de Kiel [45] у нас императрица, племянница de Pierre farouche, [46] как именовали не раз за границей великого императора.
45
Ребенка Киля (фр.).
46
Петра свирепого (фр.).
— Пусть так, но договор остается в силе, — ответил граф Вратислав. —
Из-под зеленого зонтика зорко смотрели глаза Остермана.
— Да, — задумчиво произнес он. — Но ведь всякий договор, дорогой граф, действителен только до той поры, пока существует правительство, его заключившее. Существует хотя бы преемственно. Чего вы хотите, — дружески продолжал он. — Быть может, сама форма правления будет у нас изменена. Захочет ли новое правительство соблюдать устаревшие трактаты? Я знаю, — продолжал он, — что как вы, так и представители Голштинии, Бланкенбурга и Швеции хотели бы видеть на российском престоле этого l'enfant de Kiel под регентством цесаревны Елизаветы Петровны. Вы все, не сердитесь, милый граф, хотели бы урвать по кусочку от обширной империи. Так, самую малость. Дания — балтийское побережье, Швеция — провинции, отвоеванные Петром Первым, и так далее. Но судьба распорядилась иначе.
Граф Вратислав нервно поднялся с кресла.
— Значат ли ваши слова, господин барон, — сказал он, — что российский императорский кабинет отказывается от трактата 1726 года?
— Нисколько, — устало возразил Остерман. — Это значит только, что существующие трактаты подлежат пересмотру. Но, впрочем, я могу гарантировать вам вспомогательный корпус на западной границе. И хотя я совсем болен, как вы видите, я сегодня же представлю об этом меморию в Верховный совет.
— Я могу только благодарить вас, господин барон, вы единственный человек в России, понимающий ее интересы и интересы других держав, — с поклоном произнес граф Вратислав.
На тонких губах Остермана появилась легкая усмешка. Вспомогательный корпус на западной границе! Конечно, он будет. Разве там нет войска? Корпус понятие растяжимое, и притом никто не знает, что готовит ближайшее будущее!..
Наклонением головы он поблагодарил графа Вратислава.
— Верховный совет уведомит ваше сиятельство о своем согласии и последующих распоряжениях, — официальным тоном произнес он.
— Так я имею ваше слово, господин барон? — спросил граф Вратислав.
— Я обещал, — коротко ответил Остерман, закрывая глаза.
— Я вижу, вы очень устали, — сказал граф.
— Да, мне нехорошо, — ответил Остерман. — Вы сами знаете, этот мальчик был моим учеником, моим воспитанником… Великие возможности умерли с ним…
— Это удар для всей империи, отозвавшийся тревожным эхом в Европе, — произнес граф. — Простите, господин барон, что я утруждал вас.
Он пожал сухую, маленькую руку Остермана и с поклоном удалился.
«О, страна варваров, великая, страшная страна, непобедимая, если пойдет по своему пути, — думал Остерман. — Но для этой дикой и великой страны нужна единая воля и един разум…»
Он глубоко задумался, глядя на пылающие угли камина. В комнату тихо вошла женщина лет под тридцать.
— Андрей Иванович, — шепотом произнесла она.
— Марфутчонка, это ты? — отозвался Остерман. — Нет, нет, я не сплю.