Бирит-нарим
Шрифт:
Он знал, это правда, но рядом с этой правдой всегда таилось отчаяние, рядом всегда была память о зное, текущем с небес, память о Шебу и Тирид и городе, который они оставили.
Лагаш, —говорила память, и звала уйти прочь, куда угодно, лишь бы не оставаться на месте.
Но он не хотел уходить.
Сидел на камнях, смотрел как набегают и отходят волны, слушал крики чаек. Он был зачарован.
Но он встретил ее не у моря.
3.
Этот ручей рождался в глубине леса, – стоило закрыть
Лабарту стоял на берегу, следил, как солнечный луч выныривает из-за туч, вспыхивает на воде, гаснет снова. И, вторя ему, вспыхивали и гасли мысли, – каждая была такой же внезапной и яркой, и каждая угасала также, исчезала, почти не оставив следа в душе. Мысли о стоянке людей, приютивших его прошлой ночью; о жажде, которая придет позже; о том, что море вскоре вернется.
Думать об этом – все равно, что не думать ни о чем, ничего не ждать. Блуждать между воспоминаниями и миром яви, едва сознавая, что происходит вокруг.
А потом он заметил ее.
Она была на другом берегу – спускалась к воде, обеими руками держала высокий кувшин.Ступала осторожно, чтоб не оступиться на влажной глине, смотрела вниз. А когда наклонилась, зачерпывая воду, солнце вспыхнуло на ее волосах, они стали сияющими, золотыми, а потом померкли вслед за бликом в теченье ручья.
Предчувствие восторга, бескрайнего и неотвратимого как прилив, захлестнуло сердце.
Она моя, она будет со мной.
Он рванулся вперед, в шквале брызг промчался на другой берег, схватил ее. Кувшин разбился, полоснула дальняя боль, запах крови смешался с запахами леса.
Она сопротивлялась, но не кричала, лишь билась в его руках.
Заберу ее, украду ее, она моя.
Она пил ее кровь, ее боль и силу, и, когда осталась лишь последняя искра жизни, дрожащая и угасающая, – выпрямился, прокусил жилы у себя на запястье, прижал к ее губам. Его душа, переполненная солнечным огнем кричала: Ты останешься со мной!
Этот крик был в его глазах, в его крови. И та, которую он все еще держал крепко, как пойманного зверя, сделала глоток, потом еще один, и закрыла глаза.
Лабарту едва заметил, как разжал хватку, как обнял и прижал к себе девушку, имени которой пока не знал.
Моя кровь… оживляет ее.
Он чувствовал это – возрождение, преображение жизни, стук сердца – свой и ее.
Он был готов к этому, ведь и Шебу, и Тирид столько раз объясняли, что нужно делать, и что будет. Но это были всего лишь слова, а мир, менявшийся с каждым мгновением – был настоящим.
Она оживала, и ее жизнь все ярче, все ослепительней разгоралась в его сердце. От каждого вдоха свет становился нестерпимей, трудней было думать. Облака затянули небо, ни единого блика на воде, – но сердце звенело от солнечных лучей.
– Дитя моего сердца, – прошептал Лабарту на языке этой земли.
В каждом слове был вкус крови,
4.
– Я не кричала, потому что не испугалась, – сказала она.
Теперь Лабарту знал ее имя. Кэри. Стоило мысленно произнести его – и каждый вдох становился светлей и спокойней.
– Не испугалась? – повторил Лабарту.
Они сидели вдвоем на прибрежных камнях, и едва верилось, что эти скалы, деревья и волны помнят его одиночество. Теперь движения и чувства, лучи солнца и дыхание моря стали общими для двоих. Радость, неведомая прежде, полнила сердце до самого дна, душу – до самых темных глубин.
Кэри улыбнулась. Ее глаза были цветом как море перед штормом, завораживали, соленый ветер жил в них, качался прибой.
– Я знала – ты охотник, ты хочешь украсть меня, чтобы я стала твоей.
Ее голос тоже был здешним – скользил легко, менялся, то глубокий как лесная тень, то прозрачный как облака на рассвете.
– Поэтому я не испугалась, – продолжала Кэри. – Я дралась, чтобы узнать, слабый ты или сильный. – Она улыбнулась вновь, сжала его ладонь. – Я только не знала тогда, на кого охотится этот охотник.
Ветер перемешал их волосы, переплел золотые и темные. И чувства сплелись также: глубинный жар, восторг и нежность отражались друг в друге, разгорались, сияли все ярче. Мысли исчезли, распались на всполохи и звуки, но одна задержалась, звенела эхом:
Мое испытание – завершилось теперь.
5.
Сидя у догорающего костра, он думал: Теперь у меня есть дом.
Кэри спала, положив голову ему на колени, и он не шевелился. Смотрел в темноту, где деревья смыкались ветвями, шептались друг с другом. Перебирал ее волосы – ночь украла их сияние, превратила в туманные волны.
Оленьи шкуры под шатким навесом, едва тлеющие угли в очаге, поляна в лесной глуши – с заходом солнца, снова и снова, Лабарту возвращался сюда вместе с Кэри. Где бы ни бродили они днем, вдоль моря или по берегам ручьев, – ночь заставала их здесь, в охотничьем шалаше.
Моя Кэри, моя земля и мой дом.
Кэри не испугалась его в тот первый миг, и от этого сам он стал бесстрашным. Ее свет не покидал сердца, и от этого каждое утро на рассвете ему хотелось петь. И он пел, без слов, как поют птицы, и не помнил тогда кто он – человек, зверь или демон.
Но Кэри просыпалась от его голоса и своей жажды, и он вспоминал.
Он был демоном, ходящим по тропам людей, и Кэри шла теперь вместе с ним.
Одна из троп привела их в родное селение Кэри, но Лабарту не замедлил шага и не повернул прочь. Отец Кэри встретил его гневом, но Лабарту сложил к его ногам волчью шкуру и оружие, украденное у людей моря. Этой ночью горели праздничные факелы, звучали песни и кровь опьяняла. «Навещайте нас на исходе луны», – просила мать Кэри, и, когда серп луны почти истаял, они пришли вновь. И поступали так каждую луну, хотя Кэри не тосковала по прежнему дому.