Билли-враль
Шрифт:
От Торговой улицы ответвлялся узкий проезд Святого Ботольфа — главный приют страхтонских букмекеров. Кроме их контор — иногда просто темных комнатушек за призывно распахнутыми на улицу дверями — да вонючего общественного сортира, здесь была аптека с выставленными в витрине розовыми резиновыми перчатками и книгами о гигиене половой жизни, небольшой паб, химчистка и наша похоронная контора — «Такт, вкус, доступность».
Перед входом в контору я по привычке глубоко вздохнул и опять отметил про себя, что ее внешний вид отражает противоборство совладельцев — молодого Крабрака и престарелого Граббери. Воспользовавшись единственной поездкой Граббери за границу — это был ответный визит нашего муниципального совета в Лион (французский Страхтон, по выражению Парня с холмов), — Крабрак заменил стекло с травленым рисунком в конторской витрине на зеркальное, а для названия конторы заказал огромные буквы из нержавеющей стали
Услышав звонок, дребезжавший всякий раз, когда открывалась входная дверь, чтобы оповестить нас об очередном клиенте, Штамп вскочил и начал натягивать плащ, как будто он был собакой Павлова.
— Похоже, пора домой: Сайрус пришел, — объявил он.
— Попугай тут? — не удостоив Штампа вниманием, спросил я Артура и кивком головы указал на кабинет Крабрака.
— Только что явился, — ответил Артур. — Можешь сказать, что ты был в уборной.
Я с облегчением вздохнул и плюхнулся на стул у своего письменного стола, который стоял между Штамповским и Артуровым. Каждый день, сидя в автобусе и мысленно изо всех сил подгоняя его, я мучительно гадал, удастся ли мне добраться до конторы раньше Крабрака. Про Граберри я не думал, потому что он, во-первых, никогда не приходил раньше одиннадцати, а во-вторых, не мог, по старости, запомнить, кто у него работает. Нет, меня беспокоил именно Крабрак с его гнусными записными книжонками и пакостным карандашиком, которым он вечно постукивал себя по зубам. «Замечено, что вы сегодня опять опоздали на тридцать минут». Он всегда говорил «замечено». «Замечено, что вы не разослали эти счета…»
— Пойду скажу ему, когда ты ввалился, — проскрипел Штамп, и мне пришлось пробормотать: «Я тебе пойду», — чтобы он отстал от меня со своими «шутками». Штамп именовал себя клерком и был по горло начинен всякими похабными прибаутками. А сейчас ему не терпелось поделиться с нами вчерашними впечатлениями.
— Видели вчера по телику? Ну, фирменный бабец! Как наклонится над роялем… ух-х-х!
Мы с Артуром считали своим долгом в корне пресекать такие разговоры.
— А какой он фирмы? — простодушно спросил Артур.
— Как это — какой фирмы?
— Ну, рояль-то — он какой фирмы?
Штамп на мгновение умолк, а потом понимающе осклабился:
— Ладно, ладно — уел. — Он снова замолчал, придумывая достойный ответ.
Мы проверили, есть ли у нас на сегодня работа. Вообще-то работа у Крабрака и Граббери была, что называется, не бей лежачего — как и в любой другой фирме Страхтона. Стены конторы, обшитые буровато-коричневыми деревянными панелями, навевали спокойный конторский сон — благо Крабрак, мечтавший о сосновых письменных столах и финских обоях, не успел еще воплотить свои мечты в жизнь. Нам надо было писать ответы на деловые письма, оформлять похоронные счета, выполнять всякие мелкие поручения патронов и встречать с подобающе мрачной торжественностью состоятельных клиентов, чтобы препроводить их потом в кабинет Крабрака. Сентябрь — спокойный месяц года, а суббота — спокойный день рабочей недели, так что работы у нас не было, и мы занялись своими делами. Штамп, склонив голову набок и высунув кончик языка, принялся, по обыкновению, писать плакат для городского юношеского клуба: «Ты заплатил взносы вперед? А если нет — почему нет?» Мы с Артуром чаще всего сочиняли на пару песни, а иногда я обдумывал свой роман, который должен был у меня называться «Две школы в Хватминстере».
— А у ней фирменные буфера. Она нагнулась — вот они фирму рояля и заслонили, — разродился ответом Штамп. Не глядя на него, я знал, что он показывает руками, какие у нее были «буфера».
— Шутка принята, с меня пенни, — отозвался Артур.
— Не пенни, а шиллинг, — сказал я. — Шутки дорожают, пока их рожают.
— Запиши, пригодится, — посоветовал мне Артур.
— Шутка принята, — проговорил Штамп.
Сегодня я решил заняться романом и, вынув из ящика стола наполовину исписанный лист бумаги,
— У меня есть неприятное известие для мистера Крабрака, — сказал я Артуру.
— У вас есть неприятное известие для мистера Крабрака, мистер Сайрус? — привычно имитируя беседу телекомиков Джоунса и Боунса, переспросил меня Артур. — И какое же, позвольте узнать? — Я решил не говорить ему про Лондон сразу, а сперва немного потрепаться в стиле Джоунса и Боунса.
— Что бы я ни сказал, будет ему до смерти неприятно, — ответил я.
— Не пытайтесь угробить гробовщика, мистер Сайрус, — сразу же нашелся Артур.
— Так может, мне угробить вас, мистер Крэбтри? — Вскочив, я схватил со стола линейку и направил ее как пистолет на Артура. — Ни с места! Я взял вас на пушку, мистер Крэбтри. Выворачивайте карманы, живо!
— Можете забрать мои деньги, но я заявлю на вас в полицию, имейте это в виду, мистер Сайрус, — проверещал Артур.
— И в своем заявлении не забудьте указать, что я взял вас на пушку, мистер Крэбтри: она у меня игрушечная, — закончил я сценку.
— Но наши зрители хотели услышать вовсе не это, мистер Сайрус, — снова начал Артур.
— А что они, по-вашему, хотели услышать, мистер Крэбтри? — подхватил я.
— Они хотели услышать, о чем шепчутся стены комнат в России, мистер Сайрус.
— Так о чем же они шепчутся, мистер Крэбтри?
— Да о том же, о чем и в Англии, мистер Сайрус: «Встретимся на углу».
— А эта фиговина с длинню-ю-юющей бородой, — сейчас же объявил Штамп. Мы ему двадцать раз объясняли, что в том-то весь и фокус, но это было выше его понимания. Он, как обычно, встрял со своей собственной шуткой:
— Когда парикмахер бреет парикмахера, кто сплетничает?
— Кто? — лениво, но в один голос проговорили мы с Артуром.
— Шутка принята, — кисло сказал Штамп и принялся дописывать громадное объявление, приглашающее на пикник с горошком и пирожками. Артур сел за машинку, чтобы перепечатать нашу очередную песню, а я занялся письмом.
Многоуважаемый мистер Бум!
Благодарю Вас за Ваше письмо от второго сентября…
Дорогой Бобби!
Конечно же, я с радостью приеду в Лондон…
Уважаемый господин Бум!
Я буду в Лондоне не позже субботы…
Когда я написал, что окажусь в Лондоне не позже субботы, у меня вдруг от страха затряслись поджилки, потому что эта идея обрела зловещую реальность. Я нередко приезжал в Лондон из Амброзии и, покашливая, чтобы не столкнуться с каким-нибудь прохожим, добирался сквозь туман до Челсийского Клуба чудаков с его полированными шахматными столиками и дружелюбными юными интеллектуалками. Белозубо улыбчивый нигериец Голопупу помогал мне выпустить замечательную клубную стенгазету, очень похожую на амброзийскую «Вестницу адвоката». Я жил в мансарде на набережной, и порой моей подругой была жизнерадостная уроженка Лондона Энн, а чаще — переродившаяся в Амброзии Лиз, которая помогала мне создавать пьесу для панорамного театра. Иногда мне представлялось, что я бродяга-поэт, умирающий на той же набережной от голода… но сейчас, сидя за своим конторским столом, я реально представил себе, что умираю в Лондоне с голоду. На лондонские очертания наложились зыбкие контуры Злокозненного мира, и вот, чувствуя, как меня гложет застарелый голод, я принялся считать свои жалкие гроши. Из оставшихся у меня пяти шиллингов вычесть шиллинг и три пенса за яйцо с пакетиком жареной картошки, да шиллинг за койку в ночлежном доме — остается два шиллинга девять пенсов. Вечерняя газета — два с половиной пенса, завтрак — шесть пенсов, — остается, грубо говоря, два шиллинга. Не пятнадцать шиллингов, не двенадцать шиллингов, а только два шиллинга… За любой товар, — говорю я собравшимся вокруг моего лотка прекрасным дамам, преобразившись в известного амброзийского поэта, торгующего на благотворительном базаре…