Бичо-Джан
Шрифт:
Но Кико не улыбается даже. Его тянет в горы. Теперь так славно скакать по вечерней прохладе. Да не пустят, нечего и думать об этом.
Шуша все смеется.
— Чего губы надул, князек? Будешь губы надувать — губы вырастут вот какие, — она прикладывает два свои кулачка к собственному рту.
— В арбе с музыкой тогда твои губы возить будем, — прибавляет Шуша.
Кико смешно. Вот так губы, если послушать Шушу! Он делает вид, что совсем не смешно. Шушино лицо становится вдруг серьезным.
— Скучно тебе, голубь мой? — спрашивает
— Скучно, Шуша, — срывается искреннее признание с Кикиных губ.
— Не надо скучать, Кико, князек мой сердечный, радость сердца моего. Давай тебе Шуша плясать будет.
Не дожидаясь ответа, девочка быстро вскочила на ноги, взяла бубен и встала в позу для лезгинки, самого распространенного танца на Кавказе.
С первым ударом в бубен мужчины, джигитовавшие на дворе, соскочили с коней и бросились на кровлю. Мигом у кого-то из чепаров очутилась зурна, у его товарища — сопелка-дудка, отнятая тут же у пастуха, у третьего — чунгури маленького князя, и в один миг составился целый оркестр, наигрывавший любимую на Кавказе лезгинку.
Под эту музыку, равномерно ударяя рукою в бубен, Шуша плавно поплыла по коврам кровли, грациозно изгибаясь.
Все присутствовавшие, кроме добровольных музыкантов, мерно ударяли в ладоши, следя глазами за юной плясуньей.
Все быстрее и быстрее становился танец, все чаще и чаще ударяла смуглая рука девочки в бубен, все скорее и скорее переступали ножки Шуши, обутые в красные восточные туфельки. Глаза ее горели; черные косы извивались, как змеи. Разметались широкие рукава ее голубого кафтана и белый кисейный личок (покрывало), покрывавший головку, — все это закружилось в одном сплошном быстром и легком облаке вместе с неутомимой плясуньей.
Но вот оборвалась музыка, далеко отлетел бубен, и сама плясунья со смехом, едва переводя дыхание, бросилась подле Кико на ковер.
— Ха-ха-ха! — заливалась девочка. — Хорошо сплясала Шуша? Что скажете, джигиты? Пускай попробует теперь кто-нибудь отплясать лезгинку лучше меня!
И она вызывающе обвела глазами присутствовавших.
— Куда уж нам, — засмеялся Петро. — Ты известная мастерица, госпожа Шуша (Шушу вся прислуга называла «госпожою» из уважения к ее бабушке, которая управляла домом). Где уж нам угнаться за тобою!
— Правду Петро говорит, правду, — подхватили все.
— А я говорю — нет! — раздалось неожиданно за спинами присутствовавших на ломаном грузинском языке. — Якши хороша пляска, да красавец Али пляшет лучше во сто раз.
— Это еще кто такой? Откуда?
Толпа слуг раздалась на обе стороны под толчками протискивавшегося вперед странного существа, и перед изумленными Кико и Шушей предстал уродливый человек с маленьким горбом, с кривыми ногами и длинными болтающимися руками.
Лицо карлика-незнакомца было не лучше его фигуры: длинный крючковатый нос; огромный, как у лягушонка, рот; маленькие щелочки — глаза, ярко блестевшие из-под черных мохнатых бровей; странно выдающиеся скулы.
Кико
Но уродец, по-видимому, нимало не смущался от общего внимания. Он тряхнул головою, быстро подошел к Кико, поднял руку и, приложив ее поочередно к сердцу, губам и лбу, что означало восточное приветствие, произнес громко:
— Селям алекюм! (Будь здоров!) Я — красавец Али. Я пришел позабавить тебя, князь Кико. Хочешь, я спляшу тебе лезгинку?
Веселый взрыв хохота отвечает на предложение незнакомца.
Чепары и прислуга, Шуша и Кико — все хохочут. Во-первых, татарчонок-лезгин называет себя красавцем Али, во-вторых, этот безобразный, неуклюжий мальчишка предлагал проплясать лезгинку лучше Шуши. Это смешно и дерзко.
— Гнать надо со двора этого хвастунишку! — говорит Петро-конюх, первый приходя в себя от смеха. — Как он попал сюда?
Татарчонок-лезгин уставился на него своими злыми маленькими глазками и, гордо подняв голову, произнес:
— Ай да не торопись, дувана (глупец по-лезгински). Нажил себе толстое брюхо, а ума не нажил ни капли. Или адата (обычая) не знаешь нашей страны? Гостя нельзя гнать со двора. Аллах (Бог по-татарски) велит почитать гостя пуще отца и матери. Сами ангелы Аллаха гостя к дверям хозяев подводят. А ты меня гнать собираешься, бессовестный ты человек!
— Да какой же ты гость: рваный, грязный нищий! Вон у тебя и бешмет (кафтан) весь в клочьях, и папаху (шапку) мыши поели, — говорил сконфуженный Петро.
Он был действительно неправ, советуя прогнать лезгина, вопреки восточному обычаю, — и, отлично сознавая это, смутился.
— А ты надень на меня новый бешмет да папаху — вот и не буду рваным нищим, — ловко вывернулся Али, поднимая своею находчивостью новый взрыв смеха среди присутствовавших.
— Хороший ответ! — вскричал развеселившийся Кико, одобрительно кивнув головой карлику. — Только как ты попал сюда все-таки, молодец?
— Как попал? Через ворота, понятно. Затем и открывают ворота, чтобы в них проходить.
— Да он умница! Ишь, язык у него острее лезвия кинжала, — смеясь, вставила Шуша. — Вели ему поплясать, голубь мой.
Услышав эти слова, маленький оборванец прищелкнул языком, лукаво блеснул своими щелочками-глазами и сказал:
— Это ты верно говоришь, девушка. Ума у Али побольше, нежели блох в грязной собачьей шерсти.
И, не обращая внимания на покрывший его слова хохот, он властно, тоном настоящего хозяина, приказал окружающим:
— Эй вы! Чем зря рты раззевать до ушей да хохотать над Али, играйте, Али покажет вам, как пляшут лезгинку в дагестанских горах.