Бичетта
Шрифт:
Биче услышала мои шаги и вышла на лестницу.
— Комната, синьорино, прибрана, — сказала она.
— Зачем же вы прибирали? Ведь я не ночевал дома, я ночевал у приятеля, с которым мы переводим одного русского писателя.
— Синьорино имеет право ночевать, где ему
Я всматривался в нее изо всех сил, но у нее на лице нельзя было прочесть ни мысли, ни чувства; и слова, в которых был несомненный намек, она произнесла по-всегдашнему, официально, открыто и вежливо.
Я стоял и молчал, она стояла и молчала. Я кивнул ей и пошел к себе.
Прошло дня два. Я возвратился домой к десяти часам вечера; Биче встречала меня на лестнице и покорно подставляла головку, а потом спрашивала:- Синьорино что-нибудь нужно?
— Благодарю вас, Бичетта, ничего.
— Спокойной ночи.
На третий день она принесла мне завтрак, отошла к дверии сказала:
— Синьорино больше не должен целовать меня.
— Почему, Бичетта?
— Не следует.
— Но почему же?
— Я не могу вам сказать теперь.
— А когда?
— Перед вашим отъездом.
— Как прикажете, Бичетта. Простите, если это было вам неприятно.
Она выдержала паузу и произнесла:
— Синьорино ничего больше не нужно?
Через два месяца я уложил свой гардероб в чемоданчик, и книги (у меня их мало: не люблю этого громоздкого предмета) обвязал веревочкой и пошел к хозяйке прощаться.
— Куда?
—
Я расшаркался перед хозяйкой, учтиво попрощался с Ольгой и крепко пожал руку Бичетте.
— Синьорино ничего не нужно?
— Нужно, — ответил я, — вы мне обещали объяснить перед отъездом… Помните?
— Помню.
— Объясняйте.
Она колебалась.
— Я лучше напишу.
Она довольно долго возилась с карандашом, потом подала мне записку, а сама отошла в угол и отвернулась к стене.
Письмо начиналось: Mio… — потом «мio» было зачеркнуто и заменено так:
«Многоуважаемый синьорино! Причина, которую вы хотите знать, очень проста. Я была с вами строга для того, чтобы сохранить свою честь.
Уважающая вас Беатриче N».
Я расхохотался.
— Да причем тут была ваша честь?!
Биче не отвечала. Я оглянулся и увидел, что она спрятала лицо в пыльную портьеру и как будто плакала.
Я подошел, поднял ее головку — она не плакала, но это славное личико было серьезнее и задумчивее, чем обыкновенно, и не лежал уже на нем тот оттенок затаенной веселости, и глаза глядели хмуро.
И мне стало непередаваемо грустно.
— Прощайте, Бичетта…
— Вы вернетесь в Рим?
— Бог знает, вернусь ли.
— Я вас не забуду никогда.
И я ушел, унося на губах ощущение ее странного, неловкого, терпкого поцелуя — и в душе мятежное воспоминание об этом полуребенке, о дьяволенке, которого монахини нарядили куклой.
1902