Безжалостный убийца
Шрифт:
Всякий раз когда она уставала от молчаливого монастыря, полного красот, или когда Ник устанавливал наугад программу, вызывающую неожиданно дождь, над открытым садом серело небо, и руки и лицо смачивала влага, она с радостью принимала иллюзию неконтролируемой природы. Тогда они шли в помещение, гуляли по мрачным глубинам самого Аббатства или уходили от дождя и мрака в Иерихонскую Гостиную и Иерусалимскую Палату — как называл их Ник — старые, необъяснимые названия для жилых помещений, чья не
Внутри этих жилых помещений Ник, никогда не отказывавшийся от борьбы за правдоподобие — чтобы привыкнуть как в предвкушении физической жизни, так и для успокоения Дженни — организовал обслуживание воображаемыми машинами, подающими воображаемую пищу и воображаемые напитки. Процесс приема пищи и напитков, подобный тому, который она помнила из периода своей физической жизни, утолял голод и жажду — или давал ощущения, аналогичные удовлетворению настоящего голода и жажды — такие, какие она помнила.
Не то, чтобы она действительно была голодна или испытывала жажду здесь в Аббатстве, или уставала до изнеможения — конечно у нее никогда не было ощущений боли. Ник заботился, чтобы ее жизнь была бесконечно уютной. Ей позволялось испытывать различные ощущения, о чем умалчивалось.
Но постепенно она поняла, что в этом существовании не хватает многих вещей, которые не были настолько явны, как дыхание или осязание. Дженни беспокоило, что она не могла вспомнить точно этот забытый опыт, чего еще она была лишена.
– Ник, я тебе рассказала не обо всем, чего здесь не хватает. Не хватает очень много вещей из реальной жизни.
Конечно он удивился — как иногда он был глуп! — и огорчился. Встревожен, заинтригован, озадачен, все вместе.
– Что это за вещи? — требовательно спрашивал он.
– В том-то и дело! Я не знаю, просто чего-то не хватает. Если бы я знала,.. — Дженни жестикулировала, стискивала кулачки, и наконец затихала в изнеможении.
Наконец она нашла слова для выражения по крайней мере одного недостающего компонента реальной жизни.
– Здесь в нашем мире, как ты его называешь, или существовании, как ты говоришь, все кратковременно. То есть все изменчиво, мимолетно. Ты, я, дождь, камни, небо — все одинаково.
– Мне кажется, прервал ее Ник,— что именно там, в том реальном мире, как ты говоришь, все непостоянно. Даже наши тела, если они у нас будут, износятся и придут в упадок со временем.
– Но это надолго, Ник. И пока у нас будут тела, мы будем жить.
В это время она мысленно задержалась на воображаемых камнях, хотя предлагаемая непродолжительность, балансирование между постоянством и переменами — эта концепция показалась ей удобной.
Дженни спросила своего спутника, знает ли он еще электронных людей.
– Нет. Если не считать пару опытных систем, наподобие Фреи, или нового
– Какой Локи?
– Откуда мне знать? В сущности похож на меня — но очень похож на параноика. Быстрый, сильный — оптико-электронный человек может быть сильным.
– Вы с ним ладите?
– Не очень. Думаю, никто не смог бы. Локи сделан не для того, чтобы ладить с людьми.
Однажды Ник в качестве сюрприза, ради удовольствия неожиданно наполнил Аббатство реалистичными звуками бегущей воды, журчащего потока, шум которого становился громче по мере приближения Дженни к западному выходу, там где главные ворота никогда не открывались. Он распахнул их перед ней, и Лондон исчез; перед ней бежал небольшой поток, через который был перекинут пешеходный мостик, а за ним дальше бежала тропинка петляя в чаще.
– Нет, Ник. Нет. Закрой дверь. Я не хочу развлечений. Все, что я хочу...
– Да, знаю, любимая. Я знаю, что ты хочешь. И я делаю все возможное для этого.
В следующий раз, находясь наверху северной башни, он указал, что, если знать направление, можно увидеть молчаливый прилив Темзы. И наверняка, посмотрев в сторону здания Парламента, как его называл Ник, которое находилось на ближнем берегу, она могла увидеть широкий поворот описываемой им реки. Высокие башни Лондона, гораздо современнее, серые и уродливые, наполовину просматривались виртуальным зрением за пеленой виртуального дождя, нависая на виртуальном расстоянии.
Но все это фактически не помогало. Существование Дженевьев казалось мимолетным хотя бы только потому, что она при некотором усилии могла погрузиться в сон в любой момент, просто поменять обстановку. Она пользовалась этим часто, чтобы вновь проснуться и немного почувствовать себя отдохнувшей и как бы ощутить, что время не стоит на месте. В надежде достичь ощущения отдыха, чтобы продлить процесс засыпания, она просто входила в свою спальню, и это действие вызывало медленно нарастающую дремоту.
Хоксмур, наедине со своими мыслями в то время, как Дженни наслаждалась состоянием сна — во всяком случае, Николас надеялся, что оно приносило наслаждение — вызвал усилием воли свое собственное обнаженное изображение и стоял, глядя на себя в виртуальное, многомерное электронное зеркало, изобретенное им самим. Такое зеркало не могло существовать ни в одном обычном пространстве и показывало одновременно и перед, и бока, и верх, и заднюю часть, и низ, все сразу.
Познания Ника в анатомии человека, его форм и размеров, организации и строения тканей тела, обычно отвечающих нормам, черпались не только из данных банка, но и из непосредственного изучения человеческого поведения во время этого путешествия и других полетов — включая поведение многих, которые были уверены, что за ними никто не наблюдает.