Безвременье
Шрифт:
Я-то знал, что Платон считал, что истину можно обнаружить только в том случае, если сначала принять какое-либо утверждение, например "единое существует", а затем принять и проанализировать его отрицание: "единое не существует", выяснить их отношение к другому и самому себе. Если единое существует, то как оно относится к многому и самому себе, если единое не существует, то, аналогичным образом, как оно относится и к многому и к самому себе. Я немного отвлекся, а говорил уже сам Платон, Видно было, что ему, по привычке, хотелось прилечь, но вокруг ничего не было.
— Тот же прием следует применить и к неподобному, к движению. и покою, к возникновению
— А истинное бытие — это что такое? — хитро сощурился Ильин.
— Идеи, — просто и спокойно ответил Платон.
— Ага! — обрадовался Ильин. — Идеи! Таким образом, в требовании одновременного рассмотрения отрицания и утверждения, в обнаружении гибкости понятий заключаются элементы идеалистической диалектики понятий Платона! Абструазные рассуждения! Лакейство перед фидеизмом!
— Мне это нравится, — потирая руки и как бы мимоходом, словно и не замечая этого, стряхивая с себя бесконечную дробь после запятой в "пи", сказал людо-человек. — Чудесно. И других диалектиков можно пригласить?
— Да как хотите...
— Что?! Кто?! — насторожился Ильин и ткнул людо-человека Александра Македонского в грудь пальцем: — Буржуазий! Буржуан! Буржуаз! Буржун! Буржуазец! — Он все тыкал людо-человека, и я впервые видел того растерянным.
— Да людо-человек это, — пытался успокоить я Ильина. — Александр Македонский!
— Что вы, — смутился людо-человек. — Какой из меня Македонский? Зовите уж просто Александром Филипповичем.
— Не буржуоид? — спросил еще раз Ильин. — Хорошо. Буржуазинов пустим в расход. Всех! Под метелку!
Платон уже едва стоял на ногах. От удивления и потрясения, что ли? Или от старости... Можно было, конечно, взять его и помоложе. Но я сомневался, знал ли он в молодости, что такое диалектика, так же хорошо, как и в старости? Пусть уж излагает свои устоявшиеся взгляды.
— А много их? — спросил Александр Филиппович.
— Кого, диалектиков?
— Да, да, диалектиков...
Я пересчитал, получилось три миллиарда сто двадцать семь миллионов шестьсот сорок одна тысяча двадцать. Некоторые, правда, были стихийными диалектиками, да еще несколько колебалось между диалектикой, метафизикой и фидеизмом.
— Три с лишним миллиарда, — округлил я.
— О, Господи, о котором вы как-то упоминали... Но вы уж всех-то, пожалуйста, не приглашайте. С площадями для виртуалов у нас... сами понимаете... Вот только те, что вы кувалдой создали. Пятьсот квадратов.
— Помню, — сказал я. — С самомоющимися полами.
— Сидеть-лежать негде...
— Сделаем...
Александр Филиппович старательно высморкался, незаметно затер исчезающе малую дробь, повозился с замком, которого, конечно, видно не было, открыл невидимую дверь и пригласил нас троих в когда-то (то ли в будущем, то ли в прошлом, которое есть настоящее) созданные мною площадя. Стены и потолок, побеленные известкой, подсиненные чуть-чуть. Пол чистый, действительно самомоющийся, правда со щелями. И тараканы уже тут как тут со своими нескончаемыми песнями о пространственно-временном континууме. Мебели никакой. Платон, конечно, раз уж он виртуал, и бессчетное число раз лежал на какой-нибудь лавке или диване, мог бы и сам себе взять из мига его существования любое ложе. Так нет же, он стоял и остолбенело смотрел на Ильина. А тот вещал:
— Экий вздор! Фразерство! Ложь! Гм, гм! Блягер! Дура! Бим, бам! Эко его! Уф... Это- каша. Вранье! Фальшь! Ого! Заврался!
Леживал я и на триклинии, сиживал в кресле Ниро Вульфа, разваливался на диване, втискивался в троны, громоздился на колченогих
Пока они все появлялись, справлялись о повестке симпосия, уточняли свой наиболее выигрышный возраст для дискуссии, разглядывали вина, все это в настороженной с их стороны тишине, в помещении с самомоющимися, но рассохшимися полами раздавалось:
— Пошлая галиматья! Квазиученое шутовство! Клоуны буржуазной науки! Идеалистический выверт! Идеалистический вздор! Несказанная пошлость! Философские безголовцы! Ублюдочные прожекты! Метафизическая тарабарщина! Реакционные мракобесы! Сплошной обскурантизм! Имманенты с пеной у рта! Высохшие на мертвой схоластике мумии! Ату их! Мужать в борьбе с кропателями! Знай наших!
О себе он все это говорил или о присутствующих, я так и не понял, хоть и был вполне нормальным виртуальным человеком.
20.
Великолепная парочка: я и Пров, заросшие щетиной, оба в рваных, грязных скафах, мы совершали, как выразился мой уже снова неунывающий друг, "триумфальное шествие" по сверкающим коридорам Стратегцентра высших разрядов космонавтов. От носилок я категорически отказался, хотя с ногой при последнем падении что-то там приключилось, и я едва мог на нее наступать. В обнимку с Провом, в сопровождении эскорта "медбратьев", меж которых без труда угадывались субъекты из планетарной службы безопасности, мы продолжали влачиться вполне самостоятельно, настырно пресекая все попытки облегчить наше "шествие".
— Ну что, сподобился-таки? — пробасил мне в ухо Пров, как и тогда, на краю Чермета. Голос у него уже почти восстановился.
— Видел, — вторично подтвердил я.
— Кара нас ждет неминучая. Информацию я беру на себя, а ты придумай причину посерьезнее, да и авторитета у тебя поболее.
— Думаешь, будут неприятности?
— Зависит от того, какую ты выставишь причину. Не березовую же рощу...
Субъекты сзади забеспокоились.
— СТР пятьдесят пять — четыреста восемьдесят четыре, вам направо.