Бежала по полю девчонка
Шрифт:
К чему я всё это рассказываю? И какое отношение имеет этот рассказ к истории конкретно моей жизни? Говорю с сожалением, что, мечтая о каких-то дальних горизонтах, я проходила мимо многих прекрасных и выдающихся людей. Вины моей в этом не было.
В 1957–1962 годах я была студенткой Уральского университета в Свердловске (ныне Екатеринбурге), а в 1962-м на нашем биофаке читал лекции студентам Тимофеев-Ресовский, и его сын учился на биофаке. Но я знать не ведала об этом.
Тогда не было принято распространяться о «тёмных» пятнах в биографии многих и многих наших сограждан. Даже полностью реабилитированные и выпущенные на волю гулаговцы помалкивали о лагерной жизни, тем более о жизни при немцах в оккупации. Вроде бы культ личности Сталина был развенчан Хрущёвым, но все опасались, что преследования могут вернуться. Доносительство среди отдельных людей
Я росла в неведении, доверчиво относясь ко всему, что говорили старшие, и о людях судила по их поступкам, а не по каким-то политическим мотивам. И ведь столько хороших людей было вокруг меня!
Но вернёмся на главную улицу, называемую теперь улицей Свободы, которая, как ось, соединяла все участки села. Не знаю, почему она получила такое название, но мы, ребятня, чувствовали себя в то время свободными в своём маленьком детском царстве, устраивая жизнь по-своему.
Было такое место, которое мы называли «тот край». Оно располагалось у подножья невысокой, но длинной с одного бока горки Зырянки. В «тот край» мы не особенно стремились – незачем. Ну жили там люди в своих домах. Но нам-то они на что? Нам и своих людей «на нашем краю» хватало для общения.
А Зырянка, покрытая берёзовым леском, была опять-таки наша. Переулками взбирались – именно взбирались, потому что «от нашего края» подъём был покруче и путь к её плоской вершине короче. Летом резвились и играли в березняке, можно было и на землянику наткнуться. Ах, какая она душистая и сладкая! А зимой лезли на горку, чтобы потом долго ехать на санках, въезжая в «тот край». Правда, иногда на какой-нибудь рытвине санки переворачивались, мы зарывались в снег, но это только прибавляло веселья. С хохотом и визгом мы снова ложились или садились на санки и мчались вниз.
И опять вернёмся к главной дороге.
Другое её направление в строну Непряхино, до которого было семь километров пути, и маленькими без сопровождения взрослых так далеко мы не ходили. Несколько раз родители брали меня с собой в Непряхино, и по дороге мы проезжали участок леса, в котором даже днём было сумрачно из-за тесно росших хвойных деревьев и густого подлеска. Этот участок так и назывался – Тёмный лес. Проезжая в 2000 году мимо него по хорошей добротной дороге на машине, я не сразу узнала этот лес. Главное, мы его так быстро проскочили! А тогда, я помню, езда казалась очень долгой. Однажды по моему хотению я отбежала подальше от телеги и, стесняясь папки, присела за кустиком, но тут же в ужасе подскочила, потому что совсем рядом захохотала какая-то птица. Я же не знала, что так может хохотать птица, зато хорошо была наслышана от бабушки и подружек о леших и разной другой лесной нечисти. Леса я боялась и решалась бегать в одиночку и вместе с ребятнёй только за окраину села. Там было одно любимое нами местечко для игр. Это – лесопилка. Как ни гоняли нас взрослые от неё, мы упорно стремились туда в отсутствие старших.
В строительстве лесопилки принимал участие мой отец. Есть групповой фотоснимок при открытии её, датированный 1943 годом. Мой отец рукой взялся за рубильник, как будто включал электромотор, от которого начинала вращаться страшнозубая фреза. Она с визгом распиливала любое толстое бревно вдоль его оси. Получались доски. Их складывали в штабеля. Конечно же, после работы лесопилки оставались кучи янтарно-жёлтых опилок.
Взрослые, закончив работу, расходились, а мы прибегали валяться и кувыркаться в опилках. Кто-нибудь из мальчишек покрепче вытягивал из штабеля примерно на одну четверть длины доску. Встав на её свободный конец, можно было раскачаться, а потом подброшенным вверх лететь в кучу опилок. Некоторые мальчишки проделывали это с кувырком в воздухе. Опилки амортизировали падение, травм почти не было. Разве ж только глаза засорялись, но ничего: промаргивались! Дома моя мама недовольно выговаривала, вытряхивая от опилок мою одежду и вычёсывая опилки из волос.
Лесопилка существовала вблизи шахты «Ольгинская», которая в то время была уже закрыта. Во всяком случае, там уже не было конусообразного копра, как у действующей шахты «Майская». Золото выбрано, или просто шахта была законсервирована до поры до времени. А вокруг шахты остались отвалы пустой породы, в которой попадались разные интересные камешки. После фильма «Медной горы хозяйка», от которого я была в большом восторге (хозяйкой Медной горы была очень красивая актриса Тамара Макарова), я стала играть на тему фильма. Побежала на отвалы, набрала плоских камней и тут же соорудила
За «Ольгинскую» шахту в лес мы не углублялись. Это было ещё и опасно. Дело в том, что в окрестностях села старатели то там, то тут оставляли так называемые «дудки» – узкие, цилиндрической формы, глубокие ямины. В поисках золота они вели разведку, а если посчастливилось наткнуться на золотоносную «кварцевую жилу», то разрабатывали её. Не дай Бог, провалишься в такую «дудку». Самостоятельно не выбраться: больно глубока.
Я помню, как из стада однажды не пришла домой наша корова Флюрка. Искали почти неделю. Думали, что её задрали волки, которые водились в лесах и иногда зимой довольно близко от села обозначали своё присутствие жутковатым воем. Но Флюрка нашлась. Её случайно обнаружили тётки, ходившие в лес по ягоды. Оказывается, Флюрка провалилась задними ногами в «дудку» и почти висела так всё время. Передние ноги, подогнутые в коленках, она ободрала в кровь – пыталась выбраться. Вся трава по краям «дудки» была истолочена ею до глины. Вытаскивали её мужики с помощью широких ремней от лошадиной сбруи. Корова пришла домой своим ходом, но на неё было страшно смотреть! Она еле шла, пошатываясь – того и гляди упадёт. Худющая, с кровавыми ранами на боках и коленях, в которых копошились крупные белые черви! Бабушка встретила её рыданием, потому как уже не чаяла увидеть нашу кормилицу. Но постепенно корову выходили. Она поправилась и вновь давала нам вкусное и питательное молоко.
Напротив лесопилки от главной дороги шло ответвление влево в сторону горы Королёвой. Вид на гору живописный благодаря росшим на ней группами соснам. Прогретая солнцем в летнюю пору дорога почему-то именно в этом направлении манила вдаль. Хотелось посмотреть: а что там за горой? И однажды с братьями мы пошли-таки на Королёвку. Но зачем-то свернули с дороги и попали на болотные кочки. Мне стало интересно: подпрыгнешь, а под тобою травяная кочка пружинит, и выступает из-под неё вода с каким-то гнилым запахом. Братья предостерегли меня:
– Перестань прыгать! Ещё провалишься, и тебя затянет в болото!
Они предусмотрительно не пошли дальше, а повернули на дорогу. Ну её, эту Королёвку! Далеко идти. Ребята более опытные, уже знали подстерегающие нас в окрестностях села опасности.
И по эту сторону от главной дороги, совсем близко от села располагалось сельское кладбище – оно и теперь там же. Поскольку смерть и похороны я ещё глубоко не осознавала, то я и не боялась крестов. В поисках вожделенных осколков от разбитой посуды – «сечек» я бегала по ближним от села местам и однажды выбралась к кладбищу. Моё внимание привлёк какой-то беленький осколок, выпячивающийся из земли. «Сечка»! – радостно подумала я. С помощью палочки я выколупнула черепок, и это оказался на самом деле «черепок», да ещё и человеческий. Вернее, лобная часть черепа. Но ведь я и не догадывалась, что это череп! Принесла домой. Братья дружно завопили:
– Где ты это взяла? Это же от покойника, от мёртвого человека!
Когда в селе кого-то хоронили, так получалось, что видела я это со стороны. Например, у соседки нашей Клавы Булатовой умерла от дифтерии трёхлетняя дочурка Галя. Хоронили всем селом. Мама меня категорически не пустила. Она всегда боялась за меня. Вдруг подцеплю заразу? И не дай Бог, дифтерийную.
Я смотрела на процессию с верха ворот. Впереди несли портрет Галиньки. Маленький гробик утопал весь в цветах и зелёных ветках. Издалека мне даже не видно было лица моей маленькой подружки – я, пользуясь соседством, бегала играть с нею ещё живой. И в голове у меня не укладывалось, что я Галиньки никогда не увижу. Неправда всё это!