Бездомные псы
Шрифт:
— Так вот, Стивен, что касается измерений… Мистер Пауэлл собрался с духом:
— Я… я… этого… того… как вы думаете, шеф… ну, дело в том, что… послушайте, вы не могли бы поручить это кому-нибудь другому? Понимаете…
— Кому-нибудь другому? — озадаченно переспросил доктор Бойкот. — Что вы хотите этим сказать?
— Ну, я сейчас не могу объяснить, только… — Мистер Пауэлл спрятал лицо в ладонях. Потом, подняв глаза, проговорил: — Я, наверное, еще не совсем поправился. Я хотел сказать… ну, то есть…
К своему ужасу,
— Ну, ладно, ладно, давайте пока оставим этот разговор. Вернемся к нему попозже. Пока займитесь своими обычными делами. Кстати, пока вас вчера не было, Эврил закончила с этим аэрозолем. Совершенно безнадежная штука — вторую группу кроликов тоже пришлось полностью уничтожить. Понятия не имею, как они собирались предлагать такую халтуру на продажу. Отняли у нас кучу времени. Мы им, разумеется, выставим счет за кроликов. Ну что ж, если до тех пор не увидимся, жду вас завтра в три часа дня.
В тисках тумана и голода Шустрик разыскивал лиса, блуждая по холмам и скалам сна. Лил холодный дождь, и дважды, когда Шустрик оказывался на гребне холма, перед ним на мгновение появлялась, но тут же исчезала знакомая фигура седого человека с палкой, в плаще и желтом шарфе.
— Ну-ну! — говорил Шустрик вслед исчезающей фигуре. — Так я и побежал за тобой! Ты кажешься настоящим, но это не так. Мне надо отыскать лиса, иначе мы умрем в этих ужасных холмах.
Шустрик дернулся и взвыл от ужаса.
— В чем дело? — сердито проворчал Раф, очнувшись от сна. — Чего ты орешь как резаный?
— Ох, Раф! Мне такое приснилось! Прости, это, наверное, от голода. Мы уже больше трех дней ничего не ели — ни гусеницы, ни жука…
— Знаю. Ну и что с того? Три дня, четыре дня… Спи! Не знаю, как тебе, а мне хочется хотя бы поспать спокойно.
— Я бы что-нибудь съел, Раф. Ну хоть что-нибудь. Ну хотя бы…
На Шустрика вновь нахлынула голодная летаргия и как бы придавила его своей мягкой, тяжелой лапой. Он спал и видел во сне собачий блок и табачного человека, а проснувшись, обнаружил, что во сне забился под Рафа чуть ли не наполовину.
— Лодо, — пробормотал Шустрик. — Да, это была Лодо…
— Ты это про ту суку с висячими ушами? От нее постоянно несло паленым.
— Да, она рассказывала мне…
— Что?
— Помнишь, она рассказывала, что белохалатники заставляли ее дышать каким-то дымом, вроде того, что у табачного человека. Они надевали ей что-то на морду, чтобы она дышала только этим дымом.
— Ну и что?
— Сперва он ей не очень нравился, но потом ей все больше и больше хотелось дышать им.
Раф повернул голову, пытаясь выкусить блоху из своей мохнатой шерсти.
— Так и мы, — сказал Шустрик. — Когда нас здесь больше не будет, когда мы не будем больше голодать и мерзнуть, когда
— И когда же это?
— Когда умрем.
— Если умрешь, то уж умрешь. Спроси у лиса. Сверху из заполненного туманом ущелья донесся грохот камешков и цокот овечьих копыт. Два-три камешка покатились в пропасть и стукнулись о землю далеко внизу.
— Мухи на оконном стекле, — сонно пробормотал Шустрик. — Смотреть, конечно, не на что, но им никак не пробиться через стекло. Не то чтобы очень уж сильные, но куда сильнее нас. Как черное молоко…
— Черное молоко? Где оно?
— Оно было в такой яркой плошке, которая стояла на потолке. Очень хитрая штука. Долго нельзя было на него смотреть, иначе оно закипало. А потом, понимаешь, дождь, он остается в небе, покуда людям не захочется, чтобы он упал вниз. Если дождь останется, то отчего бы не остаться молоку? Или Кифу? Я думаю, Киф не умер. Так что в черном молоке нет ничего удивительного.
— Раньше мне это как-то не приходило в голову.
Еще много долгих часов они дремали и просыпались, укрывшись от ветра у подножия Могучего утеса. А внизу, за нагромождением битого камня, лежала узкая полоса Козьего озера — ни единого деревца, ни травинки, ледяная вода и скалы.
После того как два дня назад пес по имени Хват покинул их, Раф с Шустриком без особой цели продвигались к югу; они перевалили через Серый утес, спустились в долину Валунов, а потом вдоль подножия восточной стены Старика проследовали в унылую безлюдную долину, эту зубастую каменную пасть, уснувшую у погасшего огня зимней ночи, — место, где голод, энергия, да и сама жизнь казались совершенно неуместными, будто среди лунных кратеров. Лишь облака и чайки высоко в небе сохраняли здесь свое легкое движение — плывущее небо над застывшей землей.
— Скоро табачный человек придет, — сказал Шустрик, осматриваясь в сгущающихся сумерках.
— Только не сюда.
— Нет, но ведь и здесь совсем как там, правда? Для чего бы нас там ни держали — ну, ты знаешь где, в блоке у табачного человека, — к нам, то есть к собакам, это не имело никакого отношения и ничего хорошего не сулило. А здесь — все это тоже не имеет к нам никакого отношения.
— А знаешь, Шустрик, мы здесь уже были. С лисом. Я гнал овцу вон по тому холму, покуда она не свалилась. А потом мы спустились и съели ее. Помнишь?
— Кажется, это было так давно. Лис теперь не вернется.
— Шустрик, а ведь там, в скалах, есть пещера. Помнится, я видел ее той ночью. Давай-ка заляжем там, а утром поищем овцу. Уж как-нибудь я ее завалю.
Как и обещал Хват, ночью подтаяло, и с первыми лучами рассвета снег почти полностью сошел. Однако Раф проснулся сердитый и вялый, он повыкусывал блоху себя в боку и вновь завалился спать, положив голову на передние лапы. Поблизости овец не было видно, а идти искать ему не хотелось.