Бездна
Шрифт:
– Будешь орать?! – несколько раз спросил злой-презлой голос. Я лишь плакал от боли и обиды, – То-то же!.. Заорешь, получишь, – тряхнули меня еще раз и бросили на подушку.
Болела голова, хотелось пить, но вовсе не хотелось, чтобы меня еще раз трясли и били об койку. Ведь со мной еще никто так грубо не разговаривал. За провинность ставили в угол, но не били. Похоже, уснул, потому что, когда открыл глаза, было светло. На соседней койке кто-то спал, отвернувшись к стене. Вошла медсестра:
– Нюрка, все дрыхнешь? Вставать пора, – обратилась она к моей
– Зачем пацана подселили? – спросила недовольная Нюрка, показавшаяся мне взрослой теткой.
– А куда же его? Бокс у нас один. Ты большая, тринадцать уже, а он маленький, шестилетка. Куда его девать?
– А мне до фени, – ответила Нюрка, – Я ему тут житья не дам, – пообещала она.
Обещание она выполнила. Месяц в боксе показался мне адом. Нюрка била и щипала меня по поводу и без повода, она отнимала и съедала все, что передавала мне мама, но самое ужасное – по ночам пугала жуткими историями. Однажды она рассказала о летающей руке, которая влетает в комнату, хватает за горло любого и душит, пока ни задушит…
И вот однажды вечером Нюрка открыла форточку и погасила свет. Я уже засыпал, когда она вдруг вскрикнула и сказала испуганным голосом:
– Эй, пацан, к нам через форточку рука влетела. Видел?
Я ничего не видел, но мне вдруг стало страшно.
– Вон она… Вон пролетела, – продолжила пугать Нюрка, и я влез под одеяло с головой – а вдруг не заметит.
Неожиданно что-то схватило за горло и начало душить…
Как я вывернулся из-под одеяла, не представляю, но смертельный страх придал силы. Пытаясь освободиться от руки, извернувшись, правой ногой попал во что-то мягкое. Кто-то вскрикнул и с грохотом упал, а я закричал во весь голос.
На крик вошла медсестра и включила свет. Нюрка лежала рядом с моей койкой и держалась за живот. Никакой руки не было.
Нюрка не стала ничего объяснять медсестре, а я только икал от страха и еще оттого, что сильно болело раздавленное горло.
– Ну, пацан, ночью сделаю тебе такую темную, как у нас в детдоме, – мстительно пообещала Нюрка, и я не спал всю ночь, ожидая очередной подлой выходки от той ненормальной девчонки.
А утром нас обоих перевели в общую палату. Там меня смогла навещать мама, а Нюрку я больше не видел никогда.
В той больнице я пролежал почти полгода, переболев всеми болезнями, от которых там лечили.
В наш лагерь уже не вернулся. За те полгода моего отсутствия родители получили комнату в двухэтажном доме напротив городка студенческих общежитий «Гигант», где жила Людочка.
В августе мама повела меня в поликлинику. В этот раз на медкомиссию к школе. Как же мечтал стать школьником! Мне так хотелось учиться… Но, взглянув в мой «послужной список», медики однозначно заявили, что по возрасту и состоянию здоровья учиться мне рано.
И вместо школы в начале сентября меня повезли в Люботин, в тот самый детский санаторий, что в Гиевке. После больницы это заведение показалось
В санатории была школа, и старшие дети с утра ходили на занятия. Я же был предоставлен самому себе и просто сидел в саду, наблюдая за жизнью муравьев и других букашек. Это было так интересно.
А после обеда и тихого часа нас строем приводили на поляну у леса, и ребята играли в подвижные игры, а я сидел под своим дубом у огромной авиационной бомбы, наполовину ушедшей в землю.
Я собирал желуди, делал из них игрушки и размещал их в пещерах, отрытых прямо под бомбой с помощью небольшого осколка от снаряда. Вскоре у меня уже был целый городок, в котором жили мои желудевые человечки.
Иногда ко мне подходили ребята, с интересом разглядывали поделки и пещеры вокруг бомбы, но все, как один презрительно бросали одно и то же:
– Ну, ладно. Играй, малявка, в свои куклы, – и убегали гонять мяч.
Та воспитательница была первым человеком, с которым я разговаривал часами. Похоже, и ей было интересно не только говорить со мной, но и играть в моих человечков.
Тогда она казалась мне взрослой женщиной. Но, пытаясь вспомнить наши разговоры и ее поведение в общении со мной и другими детьми, думаю, ей было лет семнадцать-восемнадцать, не больше. Уже на следующий день она дала мне немного цветной бумаги и «золота», как мы тогда называли конфетную обертку из фольги. А после обеда мы уже вместе украшали моих человечков…
Мне нужны были веточки. Те, что были рядом, уже давно собрал и пустил в дело.
– Можно сходить в лес за веточками? – спросил как-то воспитательницу, потому что даже приближаться к лесу нам категорически запрещали.
– Туда нельзя, Толик. Ты же знаешь, – ответила она.
– Почему? Я с краешку. Только веточек наберу. Здесь их уже совсем не осталось.
– Ладно. Пойдем вместе, – согласилась девушка, – С краешка можно.
Мы подошли к лесу, и я начал собирать подходящие веточки. Теперь мне стало понятно, почему нас сюда не пускали – здесь все было изрыто глубокими ямами, повсюду валялся какой-то хлам.
– Что это? – спросил воспитательницу, показав на непонятное сооружение, похожее на разрушенный дом.
– Сама не знаю, – честно ответила она, – В войну здесь шли жуткие бои. А когда немцев отогнали, все так и осталось. На опушке, еще туда-сюда, а дальше ходить опасно. Там до сих пор не разминировали… Ладно, пойдем отсюда, – заторопилась она уйти из этого страшного места…
В тот день мы, как всегда, строем вышли на поляну, но команды «разойдись» не было. А мы вдруг быстрым шагом двинулись дальше – в сторону леса. Когда наш отряд проходил мимо моего дуба, увидел, что обе наши воспитательницы и несколько ребят из старшего отряда палками растаскивают горящие головешки из костра, который кто-то развел прямо под бомбой.