Бездна
Шрифт:
Она уехала.
Жизнь без Пас
Если бы она знала, сколько всего упустила!
Восемь месяцев – долгий срок. За это время может произойти множество глобальных микрособытий, например:
Ты впервые узнал себя в зеркале и улыбнулся.
Ты впервые бросил на пол игрушку, которую держал в руке, и зачарованно следил за ее падением, открывая для себя закон тяготения.
Ты впервые сказал «мама», а ее рядом не было.
Сначала мы получали от нее кое-какие весточки. Потом они стали
– La mama de Hektor llamo por telefono [173] .
Что я тогда на самом деле чувствовал? Почти ненависть. А ненависть – лучшее лекарство от любви. Только вот любви было так много… Мне безумно не хватало Пас.
Я находился в Нормандии, когда раздался тот звонок. В Нормандию я ездил часто – и не один, а всегда с тобой, Эктор. Мне было интересно наблюдать, как ты развиваешься там, где прошло мое детство, как ты обдираешь коленки, падая с велосипеда на дороге, ведущей к дому моих родителей, как ходишь вместе с дедом ловить рыбу на крабов, под темно-серым небом края Ко, которое своим хмурым цветом лишь подчеркивало красоту ярко-зеленых нормандских пастбищ. Я растроганно смотрел, как тревожно блестят твои глазенки (точь-в-точь как мои в детстве), когда крабов опускали в кипящую воду; как зачарованно ты разглядываешь вместе с бабушкой головастиков в луже или свежие яйца, за которыми вы с ней ходили к соседке-фермерше. Мне очень нравилось, что ты это называл «собирать яйца».
173
Мама Эктора звонила по телефону (исп.).
Я был счастлив, сжимая твою ладошку в своей руке, когда мы отправлялись на поиски белых камешков на пляже Сент-Андресса, наблюдая, как ты играешь в пиратов из моего детского конструктора «Плэймобил». Как и я, ты вечно терял руку Черной Бороды или мелкие детали из сундука с сокровищами; как и меня, тебя бранила бабушка, когда ты стрелял из пушки по окнам гостиной… Иногда ты спрашивал меня, кто этот мальчик с почти белыми волосами на фотографии (моей фотографии), висевшей у тебя в спальне.
– Это я, когда был маленький.
– Значит, когда ты был маленький, ты уже был старый?
Я смеялся, пытаясь объяснить тебе дорогу в этом генетическом и временном лабиринте.
– Когда у людей светлые волосы, они кажутся седыми. А у меня светлые волосы, потому что такие же были у моей бабушки. Это не имеет никакого отношения к старости.
– Да-а, а вот бабуля старая, у нее трещины.
– Трещины?
– Ну,
– Ах, морщины…
– А у тебя тоже будут морщины?
– Будут, но позже.
– И все-таки у тебя есть седые волосы – вот тут. – И он указывал пальчиком на мои виски. – А у мамы их нет.
Стоило ему заговорить о матери, как мне хотелось плакать. Я понятия не имел, где она.
Я рассказал тебе историю Персея и Медузы горгоны, взятую из моей детской книги – сборника мифов. Ты спросил: «А почему у этой дамы змеи вместо волос?» Я отвечал, что у девушек вместо волос бывают змеи и это делает их волшебницами.
– Значит, их глаза могут нас окаменить?
Ага, ты уловил суть дела.
– Да, их глаза могут «окаменить».
Обратить ваше сердце в камень.
Мои родители вели себя чрезвычайно тактично. Никогда не спрашивали о Пас. Только время от времени позволяли себе вопрос: «Ну, у тебя все в порядке?»
И вот настал тот день. Мы возвращались с прогулки у прибрежных скал, между Тийель и Этрета. Нам удалось извлечь из меловой породы аммонит и найти в глине акулий зуб. Что это – случайность или насмешка судьбы? Очень красивый зуб, черный, широкий, остроконечный; его опасные зазубрины больно кололи палец.
– Древние называли их «каменными языками», – сказал мой отец.
– Каменными языками?
– Да, языками змей или ящериц, которых феи или духи скал превратили в камень.
– Они – горгоны? – спросил ты, тотчас проведя аналогию.
Ты бегал по пляжу в своем плаще с капюшончиком, разыскивая в гальке кусочки отполированного морем стекла; ты называл их драгоценными камнями и собирался спрятать на пиратском острове из гипса, – твои дедушка с бабушкой построили его через два дня, с берегом, к которому могли пристать твои корабли из «Плэймобил», с пещерой для сокровищ и вулканом с извергающейся лавой, которую ты покрасил в оранжевый цвет.
Скалы выглядели грандиозно – не знаю, понимал ли ты тогда их красоту. Три поколения нашей семьи стояли сейчас на этой белой каменной арене с черными вкраплениями, на стометровой высоте. А внизу расстилалось темно-зеленое море с его дурманным запахом водорослей. И пусть нас хлестал по лицу соленый ветер, мы не чувствовали холода, у нас было хорошо и тепло на душе. Мы поднялись по узкой тропинке, вьющейся через долину по-над морем. Дома в камине пылал огонь. Ты играл в пиратов на большом ковре. Акулий зуб стал новым сокровищем Черной Бороды.
И тут зазвонил мой телефон. Я услышал мягкие переливы арфы. Посольство. Я ничего не понимал. Потом произнесли мою фамилию.
– Да-да, это я… Конечно, это имя мне знакомо… Какое опознание? Что вы такое говорите?!
Они упомянули какой-то «центр».
– Простите, мне кажется, вы ошиблись.
– Но вы действительно месье?…
Я ответил «да». Тогда мне сообщили подробности, и каждое слово было безжалостным, как удар в лицо. Потом они спросили, есть ли особые приметы. Я ответил: «Татуировка… крест».