Бездна
Шрифт:
Чокаясь с ним, я сказал:
– Мне кажется, что весь мир, с виду охваченный глобализацией, в действительности распадается на части, на сгнившие обломки. И что планисферу испещрили «серые зоны» – целые регионы, мало-помалу исчезающие из медийного пространства.
Лицо Анри под кудрявым париком вспыхнуло. Он только что вернулся из иракского Курдистана, где установил надувной кинотеатр в самом центре Эрбиля, показав «Cinema Paradiso» [154] на территории, где двести тысяч жителей подверглись газовой атаке Али-химика, кузена Саддама Хусейна. Стало быть, даже в этих гиблых местах можно было
154
«Новый кинотеатр „Парадизо“» – фильм режиссера Джузеппе Торнаторе, завоевавший премию «Оскар» за лучший иностранный фильм и две премии «Феликс». – Прим. перев.
– Хочу напомнить, что эта идея принадлежала тебе, – сказал он в этот вечер, подливая мне белого вина.
– Ну и что? Я был тогда пьян и сентиментален…
– И таким ты мне нравился гораздо больше. Я постараюсь снова вернуть тебя в это симпатичное состояние! Ты только представь себе те уголки нашей планеты, о которых никогда не говорят и где наверняка живет молодежь, жаждущая приобщиться к музыке, граффити, танцам, литературе. Где почтенные старцы жаждут познакомить мир с искусством своих стран, пока этот мир не свихнулся окончательно. Нужно спешить, Сезар, жизнь коротка.
– И поэтому ты стремишься укоротить ее до предела?
– Замолчи! Кроме того, Пас уж точно захотела бы поездить по этим местам, поснимать, это было бы страшно увлекательно, да и полезно для будущих поколений. Что скажешь, Пас?
Я поднес бокал к губам. Пас пристально следила за мной. Анри провоцировал меня. Потому что он знал. И его жена знала тоже, поэтому и сказала:
– Анри, оставь Сезара в покое.
– Но ведь он поедет вместе с Пас, это все меняет, разве нет? То есть я хочу сказать, после ее родов, конечно! – И он с улыбкой повторил: – Что скажешь, Пас?
Каролина бросила на него осуждающий взгляд. И попыталась сменить тему:
– Кому еще этой замечательной рыбы?
Лучше сдохнуть, чем возвращаться в те края! Хватит с меня экзотики, этой наркоты для избалованных детей Европы, которые не умеют ценить то, что у них под рукой. Во мне вскипал гнев. Я старался подавить его.
Анри продолжал вопросительно смотреть на Пас. Она выдержала несколько долгих секунд перед тем, как ответить, глядя на меня:
– Ну конечно, это было бы здорово!
Я отвернулся и сказал:
– Охотно съел бы еще кусочек этой замечательной рыбы!
Конец вечера был испорчен. Я ушел в себя, отрешился от общего разговора. Пас часто упрекала меня в бесчувственности, тогда как я изо всех сил старался обуздать свой страх и свой гнев. Гнев на свой страх. Страх поддаться гневу. Испытывал ли я искушение согласиться? Нет. Как я уже объяснял тебе, Эктор, мне больше не хотелось покидать Европу. Ради чего я должен куда-то ехать? Чтобы повидать мир? Мне хватит того, что показывают по телевизору. Террористы, переодетые бедуинами, открыли огонь по египетским пограничникам в Синайской пустыне. В разгар Рамадана, в священный момент окончания поста, на закате, во время общей трапезы. Несчастные парни отложили оружие в надежде провести счастливый вечер
– «Это было бы здорово!»… Говоришь как девчонка-школьница. Ты не должна была так меня предавать.
– Но ты же сам видел, что даже Анри…
– Я живу не с Анри, а с тобой.
– Да это же просто нелепо, Сезар!
И она прильнула ко мне, неожиданно ласково. Положила голову мне на колени. Я погладил ее по волосам.
– Если бы ты знала, как нам повезло… Ты не видела, каково там, снаружи…
– Перестань говорить «снаружи»! Там ведь тот же самый мир!
– Нет. Это не тот же самый мир. Я не намерен жить, как какой-нибудь китаец в Цунцине. Или рисковать жизнью в заварухе на улицах Каира. Или быть ограбленным в Кейптауне, потому что кому-то приглянулись мои «шузы».
– Ты преувеличиваешь.
– Не слишком. Анри мечтает разнообразить свою жизнь какими-нибудь авантюрами. А я – нет. Мне нравится безмятежное существование. И мне больше не хочется наблюдать за жизнью бедняков в бидонвилях Манилы. Не то чтобы я о ней не знал, просто не желаю больше этого видеть.
– Но ведь ты журналист.
– Это уже никого не интересует.
– Почему ты так говоришь? – И она свирепо взглянула на меня.
– Потому что теперь только алгоритмы Google определяют, что интересно, а что нет. Журналистика мертва. Осталось только ее бледное подобие.
– Мне больно тебя слушать.
Пас замолчала и отвернулась, устремив взгляд на большой старый чемодан, стоявший возле кровати. А я добавил:
– Мне и здесь хорошо. Думаю, тебе тоже. Тут красиво, тут приятно жить. Однажды и это разобьется вдребезги, но тот день еще не настал. Я хотел бы, чтобы он знал это…
И, положив руку на ее живот, я начал полушепотом твердить свою ритуальную аптономическую фразу [155] :
– «Гектор, Ахилл и Улисс – герои Троянской войны». Вообще-то дурацкая фраза, правда?
Пас улыбнулась:
– Вовсе нет. Даже наоборот: красивые имена для ребенка.
– Тебе действительно нравится?
– Очень.
– Все три?
– Все три. А тебе?
– Есть имена, и есть связанные с ними мифы. Ахилл – упрямый холерик, Улисс – двуличный хитрец. Лично я решительно за Гектора, за Эктора.
155
Наука аптономия изучает эмоциональный и психотактильный контакт между ребенком и его родителями до и сразу после рождения. – Прим. перев.
– По-испански оно звучит так же, только ударение на первом слоге. Я – за.
– Ладно, будем делать ударение на первом слоге. Я люблю тебя, Пас.
– И я тоже люблю тебя, дурачок ты мой боязливый, европофил ты мой мистический. Неоткрыватель мира мой хороший.
– Ты не права, я много видел в этом мире. И часто рисковал.
– А я нет. Неужели мне придется ездить по миру одной?
– Ты больше не одна.
Пас потянулась и легла на бок, свернувшись в клубок. Я растянулся рядом.