Бездна

Гинзбург Лев Владимирович

П с a p e в. Я не участвовал.

П р е д с е д а т е л ь с т в у ю щ и й. Значит, и на эту операцию вам удалось не поехать? Расстрел польских граждан в Люблине, на стадионе...

П с а р е в. Слышал об этом, но сам не был.

П р е д с е д а т е л ь с т в у ю щ и й. Буглак, подойдите к микрофону... Помните этот эпизод?

Б у г л а к. Как же не помнить.

П р е д с е д а т е л ь с т в у ю щ и й. Участвовал Псарев?

Б у г л а к. А как же не участвовал! Он всегда участвовал. Бывало, придешь к нему, даже если после работы,

скажешь: "Николай, тут яму надо выкопать, пострелять", - он без слова идет.

П р е д с е д а т е л ь с т в у ю щ и й. И там, в Люблине, пошел?

Б у г л а к. И там пошел. А как же?

П р е д с е д а т е л ь с т в у ю щ и й. Что это были за люди, которых тогда расстреливали?

Б у г л а к. Вот этого не могу припомнить.

П р е д с е д а т е л ь с т в у ю щ и й. Как они вели себя перед смертью?

Б у г л а к. Не знаю. Не наблюдал.

П р е д с е д а т е л ь с т в у ю щ и й. А выглядели как?

Б у г л а к. Да не могу я описать. Угрюмо выглядели.

П р е д с е д а т е л ь с т в у ю щ и й. Но были эти люди в чем-либо виноваты?

Б у г л а к. В чем они могли быть виноваты? Совершенно невинные были люди...

П р е д с е д а т е л ь с т в у ю щ и й. Вейх! Что вы можете сказать об участии Псарева в люблинской акции?

В е й х. Псарев был одним из активнейших. Если партизан какой бежал, Псарев готов был в огонь лезть, чтоб догнать...

К допросу приступил прокурор.

* * *

П р о к у р о р. Скажите, Псарев, выходит, что вы служили немцам всей семьей?

П с a p e в. Почему всей семьей?

П р о к у р о р. Что делала ваша жена?

П с a p e в. Она служила в зондеркоманде уборщицей, поварихой, стирала белье... Я не знал тогда, семья это или нет. Жил - и все.

П р о к у р о р. Когда вы расстались со своей женой?

П с a p e в. В сорок четвертом году...

* * *

...Для полноты картины пришлось вызвать в суд первую жену Псарева; два года назад, с новым своим мужем, она возвратилась из Австрии, где прожила шестнадцать лет, прожила, да не прижилась, и, как она рассказывала, все эти шестнадцать лет там - в Вене и в Зальцбурге, а некоторое время и в городе Ливорно (Италия) - об одном только мечтала, как бы вернуться. И когда она узнала, что на таких, кто сам не стрелял, распространяется амнистия, тут же списалась с домом, и ей обещано было, что устроят ее проводницей на линии Ростов - Новороссийск.

Она и работала теперь проводницей общих вагонов.

Явилась в суд - чистенькая, остренькая, в белом воротничке, чем-то похожая на немку. Метнула острый взгляд на Псарева - и уже больше на него никакого внимания (что он ей!), и отвечала только суду.

– Что вам известно, чем занимался Псарев?

– Я не спрашивала его, и он не говорил. Потом только узнала.

– Что вы узнали?

– Что эта команда занимается истреблением мирных жителей.

– Выезжал Псарев на операции?

– Выезжал.

– А может быть, дома сидел?

– Нет, выезжал.

Бывал на операциях.

– Сколько раз? Один? Два?

– Нет. Больше.

– Что же это были за операции?

– Не знаю. Кажется, против партизан. Возвращаясь домой, говорил, что ничего хорошего нет, много с нашей стороны погибло.

– Из вещей он вам привозил что-нибудь?

– Из вещей я всю дорогу от него ничего не имела...

– На вашей свадьбе кто-либо из немцев присутствовал?

– Я их не знала. Был один офицер и один с кухни, с ним невысокого роста женщина...

– Скажите, вам приходила когда-либо мысль о том, что вы неправильно поступаете, что служите во вражеской армии?

– Я об этом никогда не думала. Шла следом за ним, как с завязанными глазами...

– Что представлял собой Псарев как человек?

– К нему все товарищи были хорошего отношения. Он ни с кем не скандалил, с ним никто не скандалил...

– Был ли такой случай, что вы с Псаревым собирались бежать из зондеркоманды?

– Я этого не помню...

Псарев взмолился:

– Может, вспомнишь? На станции Джанкой мы с Андрюшенко хотели бежать...

Поморщилась, подумала с минуту и опять-таки, не глядя на Псарева, ответила суду:

– Какой-то разговор был. Но точно не помню...

По вызову суда из Мозыря приехала Екатерина Михайловна Титова. Во время войны она жила в деревне Кочище, в трех километрах от деревни Жуки. Навсегда ей запомнилась оккупация, вторжение в их деревню немецких солдат, грабежи, казни. Жителей стали вывозить - кого на расстрел, кого на фашистскую каторгу. Население покинуло деревню и ушло в леса; днем прятались в болотах, ночью выходили на сухое место.

За ними охотились. Каждую ночь немцы прочесывали леса. Тех, кого вылавливали, пригоняли в деревню Жуки. Там в колхозной конюшне расстреляли около семисот человек. Десять больших ям было забито трупами.

Екатерина Михайловна не знала тогда о существовании зондеркоманды СС 10-а. Она говорила - "фрицы, фашисты". Фашисты забрали ее отца и сестру.

Однажды ночью крестьяне увидели в лесу эсэсовцев. Старушка Бондажевич не могла бежать, она легла, родственники прикрыли ее хворостом, а сами спрятались в чаще. Когда они вернулись утром к этому месту, увидели, что старушку Бондажевич фашисты сожгли...

Председательствующий вызвал к микрофону Буглака:

– Ну, Буглак, правильно показывает свидетельница?

Буглак ответил:

– Эта операция была делом наших рук...

Екатерина Михайловна посмотрела на подсудимых: гады!..

Дарья Семеновна Енькова видела, как собирают в Ростове на сборный пункт евреев. Она жила на улице Энгельса, в доме 60.

– Приходили евреи туда с вещами, ценностями и ключами от своих квартир.

Она сказала:

– Соседи знают, что я еду свидетелем на процесс, они наказывали мне рассказать суду всю правду и просить, чтобы этим извергам не было никакой пощады...