Бездна Челленджера
Шрифт:
Сейчас она жалуется на муху, которая, похоже, подсела на запах ее духов и никак не отвяжется.
— Мухи — тайная стража, пожирающая нас, словно мы падаль, — отвечает Хэл. — Наши мысли — это просто кожа.
Она невозмутимо потягивает свою диетическую колу и говорит о погоде. По ее словам, сейчас «холодно не по сезону». Я даже не помню, какое на дворе время года — видимо, не зима, потому что зимой как раз должно быть холодно.
Ногти у мамы Хэла слишком длинные, чтобы она могла работать руками, и всегда так тщательно накрашены, что почти отвлекают внимание от ее груди, над которой, как над скульптурами эпохи
Я однажды спросил Хэла, чем она зарабатывает на жизнь.
— Коллекционированием, — было все, что он мне ответил.
Мать не воспитывала Хэла. Он жил у дедушки с бабушкой, а после их смерти мотался по приемным родителям.
— Суд признал ее недостойной матерью, хотя достоинства-то ее всегда на виду, — сказал мне однажды Хэл. А еще он рассказал, что его одержимость началась с карты штата, где он соединил линиями все города, где жил. Узор захватил его.
Сидя с ним, мать разговаривает быстрыми, заученными очередями звуков. Она задает вопросы, как ведущая ток-шоу, и сообщает новости, как диктор. При этом она так яростно стучит ногтями по столу, что эти звуки разносятся на всю комнату отдыха и я вынужден оттуда уйти: мне мерещится, что ее ногти впиваются мне в мозг, потом я начинаю в это верить — и все, день испорчен.
Красавицам часто многое прощают — может быть, на этом она и строит свою жизнь, — вот только я ее никогда не прощу, а я ведь даже не знаю, сколько на ней грехов, кроме неумения быть матерью. Но больше всего меня в ней раздражает то, что из-за нее я начинаю выше ценить собственных родителей.
103. Чудо-мантры и лужи из латекса
У моего папы есть неприятная привычка каждый раз, когда что-то случается, повторять одно и то же: «И это пройдет». Меня раздражает, что он всегда оказывается прав. Но хуже всего, что, когда это действительно проходит, отец всегда напоминает мне: «Я же говорил!»
В последнее время он перестал это повторять: мама сказала, что это банальность. Наверно, так и есть, но теперь я начал говорить так сам себе. Как бы плохо мне ни было, я заставляю себя произносить эти слова, даже если не готов сам себе верить. «И это пройдет». Удивительно, какое значение могут иметь такие мелочи.
Мне вспоминается старая реклама «Найка»: «Просто сделай это». Мама любит рассказывать, как после рождения Маккензи она набрала столько лишнего веса, что ее пугала одна только мысль о том, чтобы заняться спортом. В итоге она только ела и толстела еще сильнее. В конце концов она начала говорить себе: «Просто сделай это», и эта фраза помогла ей начать регулярно тренироваться. Мама сбросила весь лишний вес, когда Маккензи не исполнилось еще и двух. С другой стороны, не стоит забывать ту секту ненормальных, совершившую массовое самоубийство в новеньких «найках» под вывернутым наизнанку девизом: «Просто сделай это».
Похоже, даже самый простой слоган можно заставить принять любую форму, как воздушные шарики, которые сворачивают в виде всевозможных зверей, и даже завязать его в скользящую петлю. В конце концов, мы — это форма наших воздушных шаров.
104. Бунтующий баран
Корабельная статуя может смотреть только вперед, а не внутрь судна, так что Каллиопа в состоянии лишь предполагать, как
— Что-то потерял, потерял?
Пронзительный крик попугая заставляет меня подпрыгнуть. Проследив, откуда идет звук, я замечаю птицу прямо на голове у Каллиопы. Статуя не пытается ни стряхнуть с себя непрошеного гостя, ни схватить его руками. Не знаю, догадывается ли попугай, что она живая. Может быть, она остается неподвижной, потому что хочет сохранить это в тайне.
— Ничего особенного, — отвечаю я, зная, что отделаюсь от него не раньше, чем придумаю убедительный ответ. Я снова опускаю взгляд на решетку: — Мне просто интересно, что там.
— Склад, — произносит птица. — Склад-кладовка-спад-готовка, — подражает она голосу штурмана и смеется, довольная собой.
Вышло, кстати, совсем непохоже. Тон, может, и такой, но не ритм. Ритм-Рим-роман-баран. Так гораздо лучше.
— Будь начеку! — напоминает попугай. — Помни: не все то золото, что блестит. И не забывай, что я говорил о капитане. Что может понадобиться.
— Баранина-мычание-молчание-отчаянно, — отвечаю я, посрамив его искусство подражания.
— Прекрасно, прекрасно! — произносит птица. — Я верю в тебя, матрос Босх. Верю, что ты поступишь правильно, когда нужно будет поступить правильно. — И улетает в сторону вороньего гнезда.
Вечером попугай включает баранину в меню, чтобы напомнить мне о нашем разговоре. Не знаю уж, откуда в море овцы — боюсь, как бы это не оказалось что-то совсем другое.
105. Вразрез
— Можно видеть мир по-разному, — рассказывает доктор Пуаро в один из дней, когда я способен переварить его слова, а не выплюнуть обратно ему в уши. — У всех есть свои иллюзии. Кто-то видит в мире только зло, кому-то он кажется довольно неплохим местом. Одни видят бога в каждой мелочи, другие видят на его месте пустоту. Где правда? Где ложь?
— Почему вы спрашиваете меня?
— Я просто напоминаю, что твои иллюзии идут вразрез с реальностью.
— А если меня они устраивают?
— Да, они могут быть очень, очень завлекательны. Но за жизнь вдали от реальности приходится дорого платить.
Доктор выдерживает паузу, дожидаясь, пока я проникнусь его словами. Только в последнее время слова не проникают в меня, а остаются на поверхности.
— Мы с твоими родителями, как и весь наш персонал, желаем тебе добра. Мы хотим помочь тебе выздороветь. Мне нужно знать, что ты нам веришь.
— Какая вам разница, кому и чему я верю? Вы все равно это сделаете.
Пуаро кивает и улыбается мне с чем-то вроде иронии, хотя противный голосок в голове твердит мне, что это зловещая улыбка. Голоса можно приглушить лекарствами, но до конца их не заткнешь.
— Я верю, что вы хотите мне помочь, — говорю я. — Но через пять минут, быть может, уже не поверю.
Такой ответ его устраивает:
— Твоя честность поможет в лечении, Кейден.
Я злюсь, потому что не заметил, что был честен.