Без жалости
Шрифт:
«Ничего, — говорила я себе, — я дам ему понять, что на досужие разговоры у меня нет ни времени, ни сил. Я скажу ему, что сильно устаю на работе и что завтра мне рано вставать».
Пылая праведным гневом, я прошла в гостиную, готовясь преподать Дэну урок, который должен был отбить у него охоту появляться у меня дома, не договорившись предварительно со мной о встрече.
В гостиной на диване сидел Ноа. Увидев меня, он сразу же вскочил на ноги.
— Это Эми попросила меня зайти, — с места заявил он, словно опасаясь, что я на него накричу.
Весь
— Чаю выпьешь? Или кофе? — спросила я. Мне хотелось, чтобы он попросил что-нибудь. Это позволило бы мне заняться чашками, ложками, кипячением воды и прочими хозяйственными делами… Я стремилась любой ценой избежать прямого взгляда его синих глаз.
— Нет, спасибо, — сказал Ноа, снова усаживаясь.
— Что привело тебя в наш город? — Я стояла у стены и присаживаться рядом с ним не торопилась.
— Я приехал сюда, чтобы повидаться с Райаном.
— Ну и как он?
— Он просил сказать тебе, что Билли снова взял его жить к себе.
Честно говоря, меня это удивило. Должно быть, Райан и впрямь прекратил играть, коль скоро Билли пошел с ним на мировую.
— Между прочим, мы с Райаном разговаривали о вашей бабушке.
Это известие, подобно тяжкому камню, легло мне на грудь. Я, стараясь не выдавать охватившего меня волнения, спросила:
— И что же он тебе рассказал?
— Все.
У меня перехватило горло, в глазах потемнело. Как только Райан осмелился предать бабушку? Да еще так небрежно, походя — в разговоре с малознакомым, в сущности, человеком? Ведь даже Дэн не знал всей правды.
— Я в это не верю, — сказала я, пытаясь защититься от мысли, что Ноа знает то же самое, что я так долго и так старательно от всех скрывала.
— Я понимаю, почему она убила Эдварда, — сказал Ноа, глядя мне прямо в глаза. — И вот что я думаю по этому поводу: знай твоя бабушка о том, каких душевных мук тебе стоило сохранить ее тайну, она не стала бы на этом настаивать. Эми сказала мне, что ты несчастлива, у тебя нет друзей, ты ни с кем не разговариваешь и ни с кем не встречаешься.
Я покраснела так, что щекам стало жарко. К чему это он клонит? Разве он не знает, что я работаю по семьдесят часов в неделю и мне не до развлечений? А счастье… Что ж, счастье каждый понимает по-своему. Я, к примеру, почти каждый день спасаю человеческие жизни — разве этого недостаточно, чтобы сделать жизнь наполненной?
— У меня все хорошо, — сказала я. — Просто отлично.
Ноа перехватил мой взгляд, и я поняла: он знает о том, что я солгала.
Он заговорил снова — теперь уже о нас и о наших отношениях:
— У нас с тобой кое-что было. Ты ведь не станешь этого отрицать? Правда, это случилось, когда ты переживала трудные времена, но ведь наша близость не становится от
— Ты не представляешь, что мне довелось пережить, — пробормотала я, думая о том, что было бы лучше всего, если бы Ноа внезапно исчез. Я слишком долго его ждала и теперь едва сдерживалась, чтобы не броситься к нему в объятия. Я смотрела на его губы, тщетно пытаясь избавиться от воспоминаний о том, как они касались моих губ.
Он поднялся с места и направился ко мне.
— Отчего же? Представляю. Мне тоже пришлось пережить потерю единственного близкого человека — отца. Я знаю, что после этого хочется бежать на край света и уединиться, спрятаться от всех — даже от людей, которые тебя любят.
— Ты меня не любишь, — сказала я, ограждая себя этими словами и от его откровений, и от него самого.
— Ты ошибаешься, — произнес он.
«Жалость — не любовь», — подумала я, но вслух говорить этого не стала.
— Ты возвращалась хоть раз на ферму? — неожиданно сменив тему, спросил Ноа.
— Я никогда туда не вернусь! — Эти слова вырвались из моих уст прежде, чем я успела скрыть стоявшее за ними чувство.
Взгляд Ноа был нежен, но настойчив.
— Члены общественного фонда уже расчистили пепелище. Одна только каминная труба осталась. А еще там поставили мемориальную плиту в честь твоей бабушки. Там по-прежнему красиво, Бретт. Красивы леса, пруд, поля. И все, кроме дома, осталось в целости и сохранности — как было.
У меня из глаз ручьем потекли слезы. Эта ферма была для меня как родное дитя. Я изучила каждый ее уголок, и она была до такой степени мне дорога, что я не знала, хватит ли мне душевных сил бросить на нее хотя бы один взгляд после того, как она перешла в чужие руки. Хорошо еще, что там, по словам Ноа, все осталось как прежде.
— Я хочу тебя туда отвезти, — произнес Ноа и взял мои руки в свои.
— Нет, — быстро сказала я.
— Ну пожалуйста.
Мне хотелось в одно и то же время оттолкнуть его и прижать к себе. Сердце грозило разорваться в груди, как разрывается семя, чтобы дать жизнь новому молодому ростку. Меня поражала проницательность Ноа, который ухитрился заглянуть в мои заповедные глубины и обнаружить то, что я пыталась скрыть даже от себя самой, — мою любовь к нашей старой родовой ферме. От его проницательного взора не укрылось также и то чувство, которое я к нему питала.
— Я подумаю, — прошептала я.
Мы отправились на ферму во вторник, в мой свободный день. Я вылезла из грузовичка Ноа и, увидев в том месте, где находился наш дом, каминную трубу, которая высилась там подобно обелиску, поспешно отвела глаза.
На лужайке к югу от пепелища цвели каштаны. Ярко светило солнце, и его лучи окрашивали под золото россыпи маленьких цветочков, сплошь покрывавших зеленую крону. От пруда поднимался туман, и, поскольку лая собак больше не было слышно, вокруг стояла неестественная, какая-то кладбищенская тишина.