Без выбора
Шрифт:
Не состоялось. В январе шестьдесят седьмого питерский КГБ получил достоверную информацию о существовании в городе подпольной организации, ставящей своей целью ни больше ни меньше - вооруженное свержение Советской власти. В руки работников органов попала программа организации... Хотел бы я видеть выражение лица того первого "сотрудника", который эту программу прочитал...
Был в питерском университете один факультет, студенты которого, кажется, вовсе не были замечены в каких-либо крамольных импровизациях.
Но именно там, на Восточном факультете, высидел свою неслыханную идею Игорь Вячеславович Огурцов - инициатор, основатель и автор всех программных документов первой после
Чудеса бывают разные: Божественные, природные, коллективно рукотворные. Но случаются еще и социальные чудеса, ибо и по сей день, перечитывая текст, написанный в начале шестидесятых, я не могу взять в толк, в силу какой методики мышления человек моего поколения, мой ровесник, видевший мир и все, что в мире, так же, как и я и все прочие мои сверстники, читавший те же книги и газеты, что и все мы, - как он, питерский интеллигент, как у нас говорили, "домашний мальчик" (положим, в отличие от меня - бродяги), как он смог обрести убеждение о неизбежности скорого краха своеобразного "тысячелетнего рейха" - социалистического государства, каковое даже по вере многих западных мыслителей было порождением прогресса, обреченным на загоризонтное историческое бытие!
Надо знать, надо вспомнить степень марксистской "загазованности" мозгов моего поколения, чтобы в полной мере оценить подвиг мышления Игоря Огурцова, учитывая при этом, что крах русского социализма не только был им предсказан, но и обоснован, объяснен внутренней органикой социалистического эксперимента.
Принципиальнейшее суждение - главная мысль - в тексте программы даже ничуть не выделено и не обосновано, как не нуждающееся в обосновании. При первом или скором прочтении его можно не заметить на фоне общей дерзости суждений. Более того, предполагаю, что и сам автор не оценил должной мерой свое открытие - именно этим можно объяснить некоторую "стилевую" небрежность фразы, каковую и привожу:
"Социализм не может улучшаться, не подрывая при этом своих основ".
Слово "улучшаться" при строгом подходе к нему должно бы иметь смысл совершенствования экономической структуры, ибо она - база социалистического бытия. Но в таком случае - не подрыв основ, а укрепление их.
Но под "улучшением" автор имел в виду гуманизацию, либерализацию режима. Следовательно, недосказанная суть фразы: социализм в том виде, как он состоялся в России, может существовать сколько-нибудь долго исключительно в жесткой, то есть тоталитарной, форме. Но либерализация режима неизбежна, что легко доказуемо. Следовательно, неизбежен крах, развал, разрушение, к чему надо готовиться, чтобы предотвратить народную катастрофу.
Предотвратить же ее можно, только вовремя перехватив власть у коммунистов, для чего нужна подпольная организация, способная к определенному времени превратиться в подпольную армию.
* * *
Поздним вечером 17 октября 65-го года в съемной квартирке на Греческом проспекте мы с моим другом Володей Ивойловым сидели друг против друга за небольшим столом, а между нами посередь стола стояла бутылка легкого красного вина... Мы изготовились отметить наше вступление в подпольную антикоммунистическую организацию, нацеленную ни больше ни меньше на возрождение тысячелетней России!
Про "легкое красное вино" не случайно. Мы находились на той стадии
Можно любить березки и перелески.
Можно любить Пушкина и Достоевского, воспринимая их как явления, чужеродные "презренной толпе".
Можно любить "декабристов", потому что они были гордо и славно против.
И при этом испытывать истинное отвращение к целостному историческому бытию России. Что ж, это тоже идейность. И более того, такая идейность продуктивна, потому что более конкретна и вполне формулируема.
Но то, другое чувство к Родине, с чего начал разговор, оно чаще всего вовсе нерефлектируемо. Это сегодня, по прошествии почти сорока лет, я говорю о том, что подвигало нас на те или иные поступки. Так мне нынче это видится. Тогда же, в шестьдесят пятом, в квартирке на Греческом ни мыслей "великих", ни тем более "громких фраз"... Одно только волнение по поводу того, что, отплутав на проселках ереси, вышли мы наконец на прямой путь противостояния и в суждениях, и в поступках при справедливом и честном соответствии того и другого.
Мне однажды старт
В этот мир был дан.
У меня был шаг
Строевой чекан.
Не считал друзей,
Не считал врагов,
опьяненный ритмом
своих шагов...
Героизация бытия непременно сопровождается его упрощением, каковое компенсируется совокупностью мистификационных символов.
Строгий и торжественный прием в организацию проходил на квартире Михаила Садо, выпускника восточного факультета ЛГУ, одного из первых, кого Огурцов и убедил и привлек. Он же, Михаил Садо, вышел на нас по слуху о моих "бердяевских" изысканиях. К тому времени в организации было чуть более десятка человек. Нам же было передано ощущение, что несть числа - аргумент не из последних в нашем решении вступить немедля... О сути и роли мистификационного фактора я еще поговорю позже, пока же лишь не поспешу его осуждать однозначно...
В специально полуосвещенной комнате, где все стены в книжных стеллажах, - четыре человека. Михаил Садо, бородатый ассириец, внешностью похожий на молодого Сталина, - он рекомендатель; ранее незнакомый нам Евгений, тоже из первых сподвижников Игоря Огурцова - он, собственно, принимающий, - и мы с другом. Нам даны тексты короткой присяги. Ознакомясь, мы глухо, но не без торжественности поочередно прочитываем тексты. На рукава пиджаков нам накалываются планки с изображением русского флага (триколора). Эти же планки на рукавах "принимателей". Рукопожатия, скупые поздравления и все.