Без Веры...
Шрифт:
Экзамены за четвёртый класс далеко не так сложны, как выпускные, однако же и вовсе уж простыми их не назовёшь. В этом году дирекция выдала нам для сочинения два листа под расписку: для черновика и для беловика. Всё, как и положено, с печатями.
По окончанию нужно будет сдать оба листа, и если закончил раньше положенного времени, Франц Иосифович поставит о том соответствующую отметку. Правда, времени у нас всего два часа, а не пять, как у выпускников, да и сочинение мы пишем в обычном классе, а не в зале, где парты расставлены не ближе чем на четыре аршина и ходит
Но впрочем, радоваться особо нечему, экзамены за четвёртый класс читаются «репетицией» выпускных, и своя сермяжная правда в этом есть. Четыре класса гимназии считаются вполне серьёзным образованием.
Например, после успешной сдачи экзаменов можно поступить в юнкерские классы, если возраст уже подходящий. Принимают туда фактически всех, и большая часть обучающихся приходится не на дворян и разночинцев, а на мещан и крестьян, едва окончивших церковноприходскую школу.
По прошествии двух лет, получив звание прапорщика, новоявленный офицер выходит на службу и может расти в званиях аж до штабс-капитана. Впрочем, хватает примеров, когда такие недоучки вполне успешно росли на службе до самых высоких чинов.
Да собственно, как может быть иначе, если большая часть офицерства Российской Империи и состоит из выходцев из юнкерских классов!? Притом, как не трудно догадаться, в своей основе не из потомственного дворянства.
Можно поступить письмоводителем на службу, хотя это и не даёт классного чина. Но по происшествии двух-трёх лет службы, экзамены на классный чин сдать несложно, экзаменаторы к таким претендентам весьма снисходительны.
Можно… да много чего можно! Но у нас это редкость, мало кто бросает учёбу после четвёртого класса. Гимназия наша не то чтобы изобилует титулованными Фамилиями и наследниками купеческих династий, но и не вовсе уж из заштатных.
Педагоги балансируют между желанием догнать и перегнать, и вольнодумным фрондёрством. Впрочем, в рамках, весьма и весьма нешироких. Они прежде всего чиновники и при поступлении на службу подписывают соответствующие документы, обязующие их быть религиозными, лояльными и верными престолу. Ну и не участвовать ни в какой в политической деятельности, если только это не поддержка официального курса Империи.
«Душно…» — я украдкой расстегнул верхнюю пуговицы гимнастёрки. Вне класса за такой вид обычно наказывают, но на уроках могут отнестись снисходительно. Всё зависит от учителя и его настроения.
Духота и жара надавили на виски, и я, поморщившись помассировал их. Тем для сочинений у нас немного и не меняются они годами, скорее даже десятилетиями. Тасуются, подобно карточной колоде, да время от времени проскакивает нечто патриотично-злободневное, но редко.
Казалось бы, с таким формально-нафталиновым подходом подготовиться несложно. Выучи несколько тем, напиши сочинения по несколько раз, да отшлифуй их полудюжиной повторений. Но нет…
Атмосфера на экзамене нервозная, гнетущая. Да плюс эта клятая вонючая духота! Я снова поймал себя на мысли, что думаю о чём угодно, но только не о сочинении.
Подозреваю,
Радетели за народное благо судят с высоты своей колокольни, из-за чего самые благие начинания оборачиваются зубовным скрежетом опекаемых. Казалось бы, почти все чиновники были когда-то гимназистами и должны, как никто, понимать не только государственное «надо», но и чаяния и нужды детей.
Но нет! Ограничений, притом самых нелепых, у гимназистов столько, что бунтуют порой целыми гимназиями, встречая полную поддержку родителей. Постоянная опека, житие согласно Устава и мелочные, душные придирки по ничтожнейшим поводам.
«Встреча войска, возвратившегося из похода», — мысленно повторил я, возвращаясь из философских эмпирей в унылую реальность. Перечитываю написанное, чтобы войти в колею, вспоминаю сформулированное ранее и окунаю вечно перо в чернильницу-непроливайку.
Это одна из вещей, вызывающих моё неизменное раздражение. Каллиграфия… до скрежета зубовного ненавижу! Наклон буквы, толщина линии и интервал между словами ценятся педагогами больше, чем собственно знания. Благо, почерк у меня на должном уровне…
— А-а… — послышался стон откуда-то спереди, и Федя Беляев по прозвищу «Федора Ивановна» сполз с лавки под стол. Обморок.
«Первый пошёл!» — вылезло из подсознания, и на лицо моё вылезла кривая усмешечка.
Струков, повернувшийся на шум, принял эту усмешку за свой счёт и сглотнул, отвернувшись. Драка с его сюзереном, закончившаяся так неожиданно для окружающих, поставила меня поначалу наособицу.
Безответный тихоня, и вдруг такое! Случайная вспышка… а может быть, я просто спятил? Были и такие мнения, н-да…
Благо, я быстро прокачал ситуацию и начал действовать, примерив в общем-то близкую мне маску домашнего мальчишки, который никогда не был труслом, но всегда был слишком добрым и этаким непротивленцем. Толстовцем.
Да собственно, трусом меня и не считали, ибо трус смирился бы с ситуацией, постарался бы найти покровителя или просто вёл бы себя как сурок, который при всяком подозрении ныряет в норку. Мне же не давали ступить на этот путь книги, которые я читал запоем, да пожалуй, аристократическая гордость.
Папаша, чтоб ему икалось, со своими постоянными рассказами о величии рода, вложил в мою голову какие-то поведенческие шаблоны. И пусть я даже кривился порой от его пьяных проповедей, но повторяемые раз за разом, они всё-таки работали.
Боялся, принимал удары безропотно, но снова и снова выходил драться. Не унижался в классе, не пытался подольстится, не… словом, вёл себя по шаблонам, затверженным отчасти от папеньки, а отчасти — от Вальтера Скотта!
Так что… а вот чудиком меня считали, это да! Безоговорочно.