Без срока давности
Шрифт:
Не прояснили вопрос о вступлении Могилевского в клан больших ученых и ответы Меркулова следователю Успенскому:
«— Почему вы сообщили в своем письме Кафтанову ложные сведения о Могилевском?
— Ложных сведений Кафтанову я не писал.
— А разве не ложно утверждение в письме, что Могилевский в системе НКВД выполнил десять секретных работ, имевших важное оперативное значение? Какие же работы были выполнены Могилевским?
— Сейчас, спустя десять лет, не могу припомнить содержание научных работ Могилевского, которые были приобщены к моему письму, а также и тех, которые к письму не были приложены. Я припоминаю, что при этом у меня были, кажется, Филимонов и Лапшин. Я не помню, подсчитывал ли я лично количество проделанных Могилевским работ или
— Но все-таки хоть одну научную работу, написанную Могилевским во время работы в НКВД, или одно научное открытие, сделанное им, вы могли бы назвать?
— Нет, сейчас я не могу назвать.
— Значит, только за то, что Могилевский с разрешения Берии и вашего производил в так называемой спецлаборатории опыты над живыми людьми, умерщвляя осужденных путем введения в их организм ядов, вы и поставили вопрос о присвоении ему ученой степени доктора медицинских наук?
— Вопрос о присвоении Могилевскому ученой степени доктора наук я поставил по просьбе Могилевского в результате беседы с ним на эту тему. Обстоятельства, связанные с посылкой мною письма Кафтанову, я изложил выше. Ни о каких работах оборонного значения в моем письме речи нет. Речь идет о десяти секретных работах, имеющих важное оперативное значение. Какие именно эти работы, я сейчас вспомнить не могу, но, очевидно, речь идет о подготовленных Могилевским средствах специального назначения, а не о применении таких средств. Следовало бы спросить об этом Филимонова или Лапшина. Одно могу сказать: ложных писем, тем более официальных, я никогда в своей жизни никому не посылал, и, если бы в момент подписания этого письма мне было известно, что оно в какой-то степени не соответствует действительности, я бы его не подписал.
— Вы согласны с тем, что без направления вами письма в Комитет по делам высшей школы Могилевский не получил бы ученой степени доктора наук?
— Да, конечно, письмо ему помогло. Вопрос был заново поставлен на президиуме ВАКа в присутствии академика Сперанского и члена-корреспондента Гращенкова и решен положительно в пользу Могилевского…»
Примечательная деталь: Меркулов ссылается на забывчивость по всем вопросам, связанным с наличием и характером конкретных научных работ (или хотя бы одной работы) Могилевского. В то же самое время он куда более обстоятельно рассказывает о заседании ВАКа и присутствовавших на нем ученых, хотя сам знает об этом понаслышке, с подачи кого-то из подчиненных.
Но так или иначе, после вмешательства заместителя наркома внутренних дел Могилевский получил официальное признание. Стал доктором наук, профессором медицины. Без обязательных монографий, без стажа преподавательской работы, без прочтения курса лекций в вузах или научных учреждениях. Ничего подобного в деятельности Могилевского нам отыскать не удалось. Во всяком случае, как мы имели возможность убедиться, и сам он не сумел назвать ни единой публикации и вообще ни одной выполненной им лично научной работы.
Но и это не все. В 1943 году Могилевский получил еще одно звание — полковника, хотя давно работал на этой должности — бригадврача. Блестящая карьера для человека, прослужившего в органах всего пять лет. Вот как оценивалась работа по руководству «лабораторией смерти».
Глава 15
Карьерную поступь начальника в лаборатории раскусили с самого начала. Но спецлаборатория НКВД, хоть там и работали люди, основательно занимавшиеся прежде наукой, не место для вольных словопрений и отстаивания нравственных принципов. Строгая секретность, армейская субординация, охрана подавляли самых смелых, кто пытался выразить свое собственное, отличное от начальства мнение.
Как только в лаборатории прошел первый слух о присвоении ее руководителю ученой степени доктора медицинских наук и звания профессора, многие сотрудники восприняли
— Когда я соглашался перейти работать сюда, то надеялся, что уж здесь-то, в НКВД, можно развернуться вовсю. Думал, люди занимаются тут настоящей наукой, — разочарованно объяснял Василий Наумов собравшимся вокруг него сотрудникам. — А что оказалось? Науки нет, звания докторов и профессоров присваивают по протекции, если не сказать, по приказу. Ну скажите, какой из нашего начальника, к черту, профессор?
— Выскочка он, — выразил общую мысль Муромцев, с опаской оглядевшись вокруг. — К настоящей науке и близко не стоял.
— В лаборатории нет никакого порядка, — продолжал возмущаться Наумов, — неразбериха. В исследованиях нет никакой системы, отчетность запущена. Ну ладно, война до поры до времени все списывает. Но ведь должен же когда-то этому бардаку наступить конец или нет?..
Все эти реплики и высказывания были преподнесены потом, когда следствие занялось выяснением личности и делами Могилевского. Тогда легко было показать себя смелым и утверждать, что в 1943-м всем коллективом именно так было воспринято возвышение Могилевского и неприятие дальнейших опытов над осужденными. После драки кулаками махать проще и легче, как, впрочем, и топить утопающего. Что же до 1943 года, то довольно сомнительно, чтобы кто-то из окружения Могилевского мог вести столь открыто подобного рода дискуссии. Коллектив лаборатории работал слаженно, как единое целое. Свое дело люди делали профессионально. Но принцип двойственности психологии человека, подмеченный еще в далекие века, в тяжелые времена, как правило, проявлялся наиболее отчетливо. А потому стоит прислушаться к рассказам подчиненных Григория Моисеевича и о нем самом, и о положении дел в лаборатории, чтобы получить как можно более достоверную картину о ее работе и о личности нашего главного персонажа. Думается, следует снисходительно относиться к резким выпадам и оценкам его коллег, хотя некоторые из них проливают весьма любопытный свет на личность Григория Моисеевича.
Так, придя на работу в спецлабораторию и пообщавшись с ее начальником, тот же Наумов сделал для себя неожиданное открытие: новоиспеченный доктор медицинских наук — лишь приблизительно представлял себе границы между фармакологией и токсикологией, совершенно не владел ни методикой научных исследований, ни приемами экспериментатора. Не оттого ли все эксперименты проводились столь примитивно и достаточно однообразно? Как откровенничал впоследствии Наумов на допросах, Могилевского приходилось буквально приобщать к азам, словно студента-третьекурсника, прикоснувшегося к специализаций по будущей профессии.
При всем этом как ни абсурдно, но безвестным в научном мире Могилевский в те времена все же не считался. Его фамилия встречалась среди рецензентов некоторых научных сборников и особенно громко прозвучала в связи со скандалом вокруг книги немецких исследователей Флюри и Церника «Вредные газы», изданной под общей редакцией Григория Моисеевича.
Дотошный Наумов не упустил возможности познакомиться с содержанием книги, о которой идет речь, в типографских гранках. По его словам, тогда на титульном листе значилась фамилия известного ученого Зельдина. Но Зельдина неожиданно арестовали. Разумеется, это исключало появление его фамилии на обложке. И она исчезла. А на ее месте появилась другая — Могилевский.