Без права выбора
Шрифт:
— Это я беру на себя. — Корнет Бахарев картинно повернулся, и в свете разгоревшейся лампы Анна Семеновна внезапно узнала это лицо, вспомнила, где она его видела. Ну, конечно же, он так похож на Лермонтова!
— Итак, — продолжал он, — долг товарищества повелевает мне взять вашу судьбу в свои руки. Завтра утром я отправляюсь в Екатеринодар. Я не пожалею жизни, чтобы спасти Ивана. А сейчас собирайтесь. Вы будете жить в другом месте.
У нее не было ни сил, ни желания возражать. Через полчаса они уже шагали по засыпавшему тревожным сном городу.
ОТРЫВКИ
Ранним утром, когда апрельское солнце еще не начало как следует припекать, по Ростовскому бульвару не спеша прогуливались два неприметных человека. Один из них, в старом купеческом картузе, какой любили носить мелкие лавочники и приказчики, с висячими подковой усами, был плотен, нетороплив. Второй, в инженерной фуражке и старом потертом пальто с бархатным воротником, был повыше ростом, прям, чисто выбрит и опирался на полированную ясеневую трость, на которой были видны следы снятых украшений.
Человек в картузе говорил тихо, мягко и вкрадчиво:
— Помилуйте, Александр Игнатьевич, я ведь и сам человек не новый, знаю, чего можно, чего нельзя. Поверьте, не стал бы вас тревожить, если, бы не такой казус.
— Казус?! — перебил его человек с тростью. — У вас вечно, Новохатко, казусы. Подумаешь, девчонка сбежала. Испугалась, значит, дура, мне давно известно, что эта истеричка кокаин нюхает!
— Эфир! — уточнил усатый. — Но позвольте заметить вам, что сбежала не просто девчонка, а связная…
— Потише вы со своими терминами, не дома. Я еще не знаю, от чего будет больше вреда — от нашей с вами встречи или от ее побега. Что она, в сущности, о нас знает, кроме адреса Валерии? Ничего! Надеюсь, указания Филатову передавались в зашифрованном виде?
Человек в картузе внимательно посмотрел на своего собеседника:
— Вы что же, Александр Игнатьевич, считаете меня, простите, глупцом?
— Ну, не сердитесь, Новохатко, вам известно, как мы вас ценим. Но сказать по правде, в штабе были раздражены, узнав о последней вашей акции. Чего вы добились, убрав четырех комиссаров? Ровно ничего. Труднее только стало работать, несколько верных нам офицеров оказались за решеткой.
— Хорошо вам рассуждать, Александр Игнатьевич, а у меня в городе двести боевиков. Их без дела держать — раскиснут.
— Так разъясните же им, что сейчас не то время. Нужно быть наготове. Ведь мы и люди полковника Назарова — единственная сейчас реальная сила, способная содействовать новому вторжению. Растолкуйте им это. Все мы горим ненавистью к большевикам, но…
Плотный человек в картузе крепко сжал локоть своего собеседника.
— Простите, теперь, кажется, я забылся, — сказал тот. — Так что же все-таки было известно этой девице?
— Она однажды видела князя.
— Видела? — Высокий остановился и переложил трость из руки в руку. — Так! Это, пожалуй, решает дело. Вы меня поняли? Только, пожалуйста, чтобы все было тихо, вы ведь умеете. И довольно об этом предмете. Можете считать, что это приказ!
Человек
— Какие последние сведения о Филатове? — снова обратился к нему высокий.
— Плохие, Александр Игнатьевич, приговорен к расстрелу. Три дня назад туда выехал наш человек, попробует узнать, какие он дал показания.
— Черт возьми, дурацкая случайность. Он был нам так нужен. Кого теперь посылать за границу?
Некоторое время они шагали молча. Потом высокий сказал:
— Пользуясь случаем, что мы встретились, уважаемый Николай Маркович, я хотел бы сказать вам, что в ближайшее же время необходимо организовать проверку боеспособности людей Назарова.
— Сделаем, — коротко ответил человек в картузе. — Я сам поеду. А что, предполагается скоро…
— Всему свое время. Вспомните попытку выступления епископа Филиппа. Где он теперь? А как раз сейчас его авторитет был бы нам необходим. Так что терпение и терпение. Ошибаться нам непозволительно, дорогой мой, мы должны ударить наверняка.
— За офицеров я спокоен, но вот рядовое казачество — тут каждый день важен.
Разговаривая, два очень мирных по виду господина дошли до угла, поглядели на собор, над которым с криком кружилось воронье, и, вежливо распрощавшись, разошлись в разные стороны…
Целый день на Ростовском бульваре шла своя, обычная для того времени жизнь. Кричали торговки, предлагая семечки и жмых — деликатес голодного времени. Шныряли темные личности, уныло бродили безработные, бегали дети, впрочем, их было мало. А вечером, когда зажглись неяркие огни у входа в кинотеатр «Олимп», на скамейку присела пара молодых людей.
— Это хорошо, — тихо сказал он, — что Москва одобрила насчет есаула. Конечно, риск большой, но иначе ничего не получится. Ты запомни, Вера, и точно передай Федору Михайловичу. Первое, что в Екатеринодаре все в порядке, хотя это он, наверное, и сам уже знает. Затем, что здесь дела неважные.
— Что такое? — тревожно спросила она.
— Похоже, что мы вытянули пустой номер. Мадемуазель Галкина либо действительно ничего не знает, либо хитра не в меру. И на старуху бывает проруха. Пусть Воронов развернется, понаблюдает за ее квартирой. Они наверняка будут искать эту Анечку. Только скажи уж самому Воронову, чтобы действовали осторожно, иначе могут меня провалить.
— Скажешь ему, он ведь знаешь какой!
— Все равно скажи. Путь у нас есть только один — пробраться к ним в штаб. Иначе такая заваруха начнется. У них вокруг Ростова свои банды действуют, и в самом городе люди есть.
— Не страшно тебе?
Он тихо засмеялся.
— Странное дело. Волков бояться — в лес не ходить. Теперь уж хочешь не хочешь, Александр Лошкарев, а служи в белогвардейском подполье. Партия посылает туда, куда нужно. У нас нет права выбора. Но ты получше запоминай, Вера, — продолжал он. — Значит, первым делом пусть передадут мне фотокарточку, ту, что я просил, потом письмо и холостые патроны, штук тридцать. Все запомнила?