Без права выбора
Шрифт:
— Вашими бы устами… — Невзоров невесело рассмеялся. — Но надо еще продержаться эти два-три года. Положение в России стабилизируется. Условия борьбы будут непрерывно усложняться. Возможно, потребуются новые организационные формы. Не подумайте, что я набиваю себе цену. Это объективный фактор, который должны учитывать и на Западе.
— Вы правы, Григорий Петрович. Это очень важная мысль, и я постараюсь аргументировать ее в своем отчете… — Марантиди мысленно отметил, что он не ошибся в своем выборе — в Невзорове по-прежнему чувствовались острый аналитический ум и ценная практическая хватка. Правда, у него были серьезные неудачи, но, очевидно, это пошло ему лишь на пользу — стал
Вашей главной заботой, Григорий Петрович, будет обеспечение связи заинтересованных разведок и патриотических организаций с их людьми на юге России. К нам, в Ростов, прибывают нарочные из зарубежных центров, чаще всего с помощью контрабандистов Сухума и Батума. Но в последнее время эта связь постепенно переключается на Москву, мы все более становимся периферией…
— Как вас извещают о прибытии нарочных? — спросил Невзоров.
— Обыкновенными письмами. Их содержание может быть любым, лишь бы оно не вызывало подозрений. Сейчас я вам покажу… — Марантиди достал из-под подкладки бумажника небольшой листок бумаги, протянул Невзорову. — Читайте — обычная деловая записка. Вряд ли кто-нибудь обратит на нее внимание. Теперь — сверху вниз, первое слово, вторая буква… — Он подождал, пока Невзоров прочтет записку. — Это уже оперативное сообщение. Как видите, тоже своего рода шифр — указаны только день, час, место встречи с агентом № 13. Остальные сведения зашифрованы в томике стихов Пушкина, который хранится у меня дома. Все это я еще объясню… Сообщение это вы должны знать: через десять дней из Софии приезжает есаул Ушаков-Сокольский. Его надо будет связать с новочеркасской группой. Такие же группы действуют в Новороссийске, Туапсе, Грозном, Екатеринодаре и других городах.
— Каковы их задачи?
— Сейчас сложилась новая ситуация и возникли разногласия. Штаб Врангеля в Софии настаивает на формировании крупных отрядов, организации открытых выступлений. Руководители групп, наоборот, разукрупняют свои отряды, переводят их в глубокое подполье. Мне кажется, они более реально смотрят на положение вещей. Практически открытые выступления на территории России сейчас невозможны. В этом все убедились после провала операции князя Ухтомского, а потом и полковника Хаскеля, когда тот организовал подвижной отряд Беленкова и он был разгромлен Чека.
— А как поставлено дело в кавказских группах?
— Там другие условия, все яснее и надежнее. Руководители групп считают, что единственным средством отторжения Кавказа от России может быть только широкая вооруженная борьба. Они делают ставку на национальные чувства и религиозный фанатизм горских народностей…
Марантиди начал рассказывать о белоэмигрантских организациях на мусульманском Востоке и подполье на Северном Кавказе. Он ни разу не назвал имен, которые должны были выплыть, словно топчась перед каким-то последним барьером, не решаясь переступить его. Невзоров почувствовал это, но решил повременить с вопросом, который напрашивался сам собой, — кто является руководителем «фирмы Марантиди».
— Вы ничего не сказали о ростовском подполье. Вы с ним связаны? — спросил он.
— Нет, это было бы опасно. Я уклоняюсь от любых контактов с местными меньшевиками, эсерами и анархистами. Особенно сейчас.
— Почему?
— Это связано с усилением активности чекистов. Вы знали адвоката Гуровского?
— Немного.
— Этот старый идиот, впавший в детство, решил заработать на валюте. Конечно, попался, при обыске у него нашли бриллиантовое колье, которое здешний раввин когда-то хранил в своем банковском сейфе. Чекисты давно ищут золото, похищенное в девятнадцатом
— Да, пожалуй. Вот-вот должен прийти Шнабель с племянником… Глоток вина? — Невзоров достал из буфета бутылку с длинным горлышком, поставил на стол две рюмки. — Кстати, какое впечатление на вас произвел Генрих Карлович?
— Очень неплохое, хотя мы познакомились при довольно странных обстоятельствах.
— Да, я знаю, он рассказывал. В нашей жизни, Аршак Григорьевич, происходит очень много странного… Я хорошо знал его отца, это был немец-колонист крепкой баварской закваски. Генрих Карлович унаследовал от него вместе с деловыми качествами неприязнь к России вообще, к большевистской России в особенности. Я думаю использовать его в своей работе. У него великолепная память, он смел, предприимчив и, несмотря на мирную профессию, отлично физически тренирован.
— Я заметил это… А что представляет из себя его племянник?
— Трудно сказать. Он учится в Донском университете и, возможно, заражен большевистской идеологией. Я еще присмотрюсь к нему. Молодой специалист, окончивший советское учебное заведение и пользующийся неограниченным доверием большевиков, мог бы оказаться для нас особенно полезным.
— Об этом стоит подумать. — Марантиди улыбнулся. — Мне нравится, что вы стремитесь заглянуть вперед. Из вас может получиться хороший разведчик. Я с удовольствием выпью за ваши успехи.
СХВАТКА В ПЕРЕУЛКЕ
Однажды Полонский спросил у Коли Пономарева:
— Ты знаешь, что такое любовь?
— По книгам, — ответил Пономарев сонным голосом.
— По-моему, любовь — это когда хочется работать, петь и без конца видеть любимую девушку.
— Не уверен. Когда у меня ладится работа, я тоже испытываю желание запеть. Но у меня нет голоса, и я сразу замолкаю.
— Ты это серьезно? — спросил Полонский.
— Вполне, — ответил Пономарев. — У меня хватает времени только на работу. Вообще, я хочу спать. Этот теоретический спор о любви меня не волнует.
Полонский вздохнул — рассказать об Ане было некому. Они виделись теперь чуть ли не каждый день. Чаще всего это были торопливые пятиминутные встречи, когда хотелось сказать что-то особенно важное, а приходилось говорить о пустяках. И все-таки эти встречи были необходимы, потому что Аня с ее неуловимо изменчивым выражением губ, глаз, бровей, с ее привычкой, чему-то улыбаясь, выгибать пальцы, с ее студенческими и домашними заботами, милой насмешливостью и строгой доверчивостью становилась все ближе, понятнее и дороже ему, и он уже не мог представить свою жизнь отдельно от ее жизни.
Вспоминая девушку, Полонский неизбежно начинал думать о несправедливости судьбы, не дававшей ему возможности совершить что-нибудь действительно героическое. Хотя втайне он гордился тем, что вместе с Бахаревым и Вороновым участвовал в важной операции, поручения, которые ему приходилось выполнять до сих пор, требовали от него не столько мужества, сколько аккуратности. Полонскому часто представлялся длинный неравный поединок с вооруженным до зубов агентом капиталистической разведки, когда он, обливаясь кровью и теряя последние силы, наносит противнику неотразимый, решающий удар. Чекисты, все суровые и молчаливые, поднимают его, обессиленного, на руки, он теряет сознание и уже спустя много дней, открыв затуманенные болью глаза, видит над собой чье-то бледное склоненное лицо и слышит шепот: «Любимый…»