Беверли-Хиллз
Шрифт:
– Я никогда не стремился к богатству. Я просто желал делать дело, создавать реальные вещи и идти своим путем.
– Что ж, раз так, то ты мудрее, чем я думала. Только законченные идиоты и заведомые неудачники заняты деланием денег. Ты же трудишься не ради этих бумажек, а для собственного удовлетворения, правда?
– А если ничего не получится, и ты останешься на мели? – попробовал закинуть удочку Плутарх. – Куда деться бедняге… без особых талантов и целеустремленности?
– Обрести быстро и то и другое или… затянуть петлю на шее и избавить мир от своего присутствия.
Он рассмеялся. Подобная
Каролин привстала. Ее тяжелый торс при этом, казалось, вступил в сражение с законами гравитации. Она наклонилась, уронив груди на подогнутые под себя округлые колени.
– Ну и ты нашел наконец свой путь, Дэвид Плутарх? – задала она вопрос, невозмутимо встречая его раскаленный от похоти взгляд.
Он пожирал ее глазами. Разглядывать ее формы доставляло ему даже более острое наслаждение, чем то, какое он получил бы, проникнув в глубь ее плоти. О чем она только что спросила? Ах да! Нашел ли он свой путь в жизни? На него невозможно ответить однозначно, но ответ так и вертелся на языке.
Конечно, да. Потому что он нашел ее, вот она, рядом с ним, она вошла в его жизнь, заполнила пустоту его жизни своей массой и оживила его угасающие чувства – все пять сразу – зрение, слух, обоняние, вкус, осязание. Если бы она отдалась ему, то чудо бы не свершилось. А вот то, что Каролин заставляла его ждать, надеяться, трепетать, – это и есть живительный эликсир.
– Нашел ли я свой путь? – переспросил Плутарх. – И да, и нет…
Он прикрыл свою растерянность встречным вопросом, уводя беседу в иное русло.
– Хочешь выпить?
– Нет.
Опять Плутарх почувствовал, что натыкается на невидимую, но упругую стену. Как в теннисной партии с более сильным и опытным партнером. Он и сам играл часто в такие игры, доказывая противникам свое превосходство.
Но как только он положил глаз на Каролин, то сразу понял, что она истинный виртуоз в игре, где побеждает тот, чья воля и выдержка сильнее. Она была равным ему противником, а возможно, еще более коварным. До этого все соперники после одного-двух раундов ложились под него. А Каролин, даже если она ляжет… все равно выйдет из боя победительницей.
– Иногда жизнь осложняется, когда становишься слишком богатым. – Каролин повела рукой, указывая на все, что было вокруг. – Слишком много, слишком красиво, слишком действует на нервы… А если подняться над всем этим… – Она подняла вверх скульптурно вылепленную мощную руку, как бы отправляя в воздушное путешествие сказочный ковер-самолет, – …духовно вознестись…
– Куда? В рай?
– В Вечность.
– Давай вознесемся, я согласен.
В своей прошлой жизни Плутарх, как сугубо практичный, трезвомыслящий, пробивающий лбом любые стены мелкий предприниматель, на занятия подобными проблемами не имел времени. А сейчас он заинтересовался, сглотнул, как говорится, наживку. Материальный мир ему надоел смертельно. Захотелось чего-то духовного, таинственного, не связанного с примитивной арифметикой бизнеса. Достигнув предела мечтаний, можно было позволить себе пуститься вслепую, с завязанными глазами, в странствие по дебрям неизведанного.
Черт побери! Новый век несет с собой наверняка и новую
Великие шарлатаны – предсказатели, гадалки на картах, астрологи, гипнотизеры, целители и хулители – испокон веку крутились возле богатеньких парней вроде Плутарха, но ни одна колдунья не была так соблазнительна, как Каролин. В темные и голодные средние века инквизиторы бы глотали слюнки, видя, как зазря превращается на костре в угли то, что можно было бы употребить на жаркое.
С первого момента, как только Плутарх увидел Каролин издали, на сцене, желание заказывать себе это мясное блюдо на завтрак, обед и ужин овладело им. Неважно, что он еще пока не отведал ни кусочка, но оно уже регулярно в последние два дня появлялось у него на столе. Ему самому нелегко было разобраться, чего тут больше – плотского вожделения или духовной потребности в чем-то таинственном, разрушающем устоявшиеся каноны красоты, обаяния и даже приличия. Натура Киркегард нагло выпирала из любых рамок, как и ее плоть из купальника.
Пресытившись всеми игрушками, какие он мог купить за деньги, в том числе и красивыми женщинами, Плутарх жаждал шагнуть в неизведанное. Окружающая реальность уже ничем не могла ни удивить, ни позабавить его. Для Каролин он сам со своими желаниями не представлял никакой загадки.
За эти два дня, проведенных в опасной близости, она заметила, что больше всего ему нравится просто рассматривать ее, наблюдать, как она рассекает взмахами сильных рук и ног пространство бассейна, как вздуваются ее мышцы на тренажерах, как стекает пот, смешанный с растаявшим кремом для загара по ее гладкой коже, проникая под резинку ее трусиков. А уж больше всего он любил глядеть на ее изнуряющие занятия аэробикой с Кангой, когда два женских тела немыслимо изгибались, словно расплавленные от внутреннего и внешнего жара, и издаваемые ими запахи щекотали ему ноздри.
Ничего не было странного в том, что столь практичный и волевой мужчина попал в сексуальную западню. Такое со многими случалось. Но вот вывести его оттуда очищенным от мерзости, новообращенным в истинную веру праведником – такая задача была по плечу только Каролин. Ключик, запирающий и отмыкающий капкан, она бережно хранила при себе.
Плутарх, казалось, уже достаточно подогрелся для перевоплощения. Он еще дергался, как подопытная лягушка под током, стремясь оставаться в реальности, но вид ее мощного торса вытеснял все разумные мысли из его мозга.
Мальчик разбежался, прыгнул, нырнул, а уж когда он вынырнет, это зависит от Каролин. Ему придется заплатить за свое спасение хорошую цену. Как только она увидела его впервые в «Сансет-отеле», то тотчас решила насадить его на крючок.
Она не утруждала себя переговорами о свидании на определенный час. Первым делом на следующее же утро она постучалась в его дверь, наплевав на двух внушительного вида охранников и телекамеры с двух сторон. Электроника сослужила услугу. Он разглядел где-то в глубине своих покоев, какая гостья пожаловала к нему, четыре автоматические преграды раздвинулись, и Плутарх выскочил ей навстречу еще не просохший после душа.