Бьется сердце
Шрифт:
— Стар? — Левин наклонился к нему и шёпотом, будто сообщая великую тайну, проговорил: — Когда человек стареет, он совсем мало спит, ему каждый час всё дороже. Бывает, и совсем сна лишается. А ты у нас молод, Феденька. Спи! Прости, что потревожил…
Вот такой он, Левин. Можно сказать, второй директор в Арылахской школе. А бывает, что за советом иной к Левину прежде пойдёт, чем к Кубарову.
От недавнего удовлетворения, с каким Фёдор Баглаевич проснулся, не осталось и следа. Директор с укоризной оглядел свои голые ноги и стал натягивать штаны.
Задумав рассказ про то, как
Погоди! — сказал тут автор сам себе. Вот тебе какая-никакая, а система: показал директора, а теперь зайди с другого края, изобрази рядового из рядовых. Верх — низ, старость — молодость… Тут автор воодушевился и вновь принялся за дело.
Самая маленькая единичка учительского коллектива в Арылахе — это Саргылана Кустурова. Она сегодня, как первоклашка — в первый раз в первый класс.
Лёгкая простыня соскальзывает с Саргыланы…
Слаб человек. Автору бы развивать сюжет, а не подглядывать, как просыпается девушка. Но ничего с собой тут не поделать. Пусть сюжет ещё постучит копытом и погрызёт удила, а автор всё-таки заглянет на минуту к Саргылане.
Простыня соскользнула с девушки, и Саргылана, как была в ночной сорочке, босиком метнулась к столу. Прижала к уху часы, не понимая, стоят они или идут.
— Ланочка, что случилось?
— Майя Ивановна, дорогая! Мне показалось, что проспала!
— Глупая…
Хозяйка успокоила Саргылану, отправила её снова под одеяло.
Тысячи раз описаны волнения молодой учительницы перед первым уроком, в тысячах юмористических рассказов вышучены. Но вот поди ж ты — и знаешь, что это смешно, а вскочила ни свет ни заря. Оказывается, даже отличное знание литературы ни от чего не спасает. Теперь, конечно, ни за что не уснуть. Надо просто полежать тихо, дать Майе Ивановне доспать своё.
Занялась заря её новой жизни. Совсем как в стихах…
Школьницей Саргылана меняла свои привязанности чуть ли не каждую неделю. Спектакль со знаменитым актёром — и она на всю жизнь актриса. Пустили в Якутск новенькие автобусы, и Саргылана сейчас же к отцу: пойду в водители. Отец не противился. Не возражал он против полярной радистки, не смутила его и балетная карьера дочери. Обеспокоился отец лишь тогда, когда Саргылана перестала стрекотать о своих увлечениях, стала тихой и строгой. Забросив романы, она читала записки народной учительницы, методику ведения уроков и труды Макаренко о воспитании. Это нисколько не походило на прежние увлечения — это было серьёзно, и потому отец забеспокоился: неужели ей действительно нравится профессия учительницы?
Неприятно хлопая подтяжками на груди, отец ходил по комнате и говорил о том, что стать учительницей — значит закопать в землю своё будущее. Начнёшь учительницей, учительницей и кончишь. Другое дело — должность в аппарате. Или ещё лучше —
Недаром у себя в министерстве за столом главного бухгалтера Тарас Тимофеевич наводил страх даже на министра. Человек он был решительный и сам принёс дочери авиабилет в Москву: всё сговорено, будешь поступать на биофак университета.
Саргылана полетела в Москву, но в университет даже не зашла. О том, что дочь всё-таки учится в педагогическом, Тарас Тимофеевич узнал месяц спустя.
За год, проведённый вне дома, изменилось её отношение к родителям. Сказать честно, она теперь уже не так любила их, как раньше, особенно отца. Эти его отвратительные слова о педагогике! А его вечное недовольство всем «простонародным», хотя сам он родился в якутской деревне, старики его и сейчас жили в дальнем наслеге. А его пренебрежение к якутскому языку!
Однажды на третьем курсе была встреча с французскими студентами. По очереди пели песни на родных языках, всем хотелось послушать песни морозной и загадочной Якутии, но как признаться, что она не знает до конца ни одной якутской песни, что говорит на родном языке, как иностранка. Кто этому поверит!
Разбрызгивая от ярости чернила, Саргылана написала отцу длинное письмо: он вырастил её дурочкой, ей стыдно за себя и за его родительский эгоизм. После института она поедет преподавать в самый отдалённый якутский наслег. Перед родным народом она искупит и свою вину, и вину родителей.
Три года спустя мать лежала с мокрым полотенцем на голове, отец, небритый, мрачный, ходил из угла в угол, правда, уже не кричал как когда-то и не хлопал подтяжками. Саргылана была уже готова отказаться от своего решения, так ей стало жалко родителей! Но она всё-таки отправилась в Арылах. Уезжая, она чувствовала себя и несчастной и ужасно гордой — поступила по-своему!
Деревня Арылах стояла в окружении дремучих лесов, но в ней была настоящая десятилетка с интернатом, с отличными производственными мастерскими. Саргылану Тарасовну встретили радушно, обласкали. Учительница Майя Ивановна, одинокая молодая женщина, предложила ей уголок в своём домишке, а директор-старичок даже выразил готовность похлопотать «насчёт коровки» — не хочет ли Саргылана Тарасовна завести дойную буренушку, чтобы пить парное молоко по утрам? Саргылана едва не рассмеялась вслух. Коллеги то и дело предлагали ей свою помощь, что-то советовали, каждый чувствовал себя ветераном рядом с такой молоденькой.
И вот сегодня, через четыре часа, Саргылана Тарасовна даёт свой первый урок.
Через три с половиной…
— Ведь рано! — попыталась остановить её Майя Ивановна, когда Саргылана, едва клюнув раз-другой со сковороды, начала собираться. — В школе ещё ни души.
— Пойду я, Майя Ивановна…
— Ну иди, если не терпится.
Саргылана, празднично одетая, встала у двери.
— Так можно, Майя Ивановна?
Майя молча рассматривала девушку. Можно ли ей так выйти? Да хоть в рубище, юности всё к лицу! А Саргылана, наверно, и среди самых хорошеньких не затерялась бы: фигурка — тростиночка, глаза чудесные, загорелые девичьи ноги. Красивая, юная, какой ты уже никогда не будешь…