Бетанкур
Шрифт:
Николай Осипович рассказал Бетанкуру об их общем знакомом мсье Газане, выпускнике Парижской политехнической школы, зачисленном в Институт Корпуса инженеров путей сообщения в 1820 году, но волею случая оказавшемся на Кавказе и принимавшем участие в строительстве Военно-Грузинской дороги под началом генерала Ермолова. Николай Осипович находился в переписке со своим другом, регулярно сообщавшим о развитии дорог в Кавказкой губернии, не забывая упомянуть при этом, что политическая ситуация на юге России складывается так, что русско-персидская война в ближайшем будущем неизбежна. Всё это очень интересовало Бетанкура — от этого зависело финансирование проектов в Петербурге.
ДОМ
Августин Августович пригласил Крафта к себе домой — продолжить беседу в кабинете, а затем и за чаем. В квартире Бетанкура Николай Осипович обмолвился, что совсем недавно Александр I посетил с инспекцией Институт Корпуса инженеров путей сообщения. Все друзья и знакомые тщательно скрывали это от Бетанкура. Генерал-лейтенант тут же с большой дотошностью начал допытываться у Крафта, чем был вызван визит и как он проходил. Николай Осипович понял, что совершил ошибку и расстроил учителя, но отступать было поздно. Крафт признался, что у него с собой опубликованный рескрипт, предназначенный Его Королевскому Высочеству главноуправляющему путями сообщения герцогу Александру Вюртембергскому. Он достал из кожаной папки, оставленной у лакея в передней, личное письмо императора, разосланное по всем служебным ведомствам Петербурга.
Понимая, что Бетанкур не может прочесть текст по-русски, Крафт перевёл его на французский. В рескрипте говорилось: «При осмотре МОЁМ Института Корпуса инженеров путей сообщения и Военно-строительного училища, Я, к совершенному Моему удовольствию, нашёл в них отличную чистоту, устройство и порядок; особенно же сим отличается Институт. Отдавая полную справедливость попечению и распоряжениям Вашего Королевского Высочества к приведению в такое положение сих заведений после их преобразования, Я в приятный долг себе вменяю изъявить Вашему Королевскому Высочеству за оное МОЮ искреннюю признательность. На подлинном собственною ЕГО ИМПЕРАТОРСКОГО ВЕЛИЧЕСТВА рукой написано: АЛЕКСАНДР».
После всего услышанного Бетанкур совсем расстроился — на глазах его показались слёзы. Этот указ унизил его больше, чем отставка. Ведь в нём говорилось, что настоящая жизнь учебного заведения началась только после перестройки его герцогом Вюртембергским. Из документа следовало, что всё сделанное в институте ставилось в заслугу одному человеку — Александру-Фридриху. Это он построил новые корпуса, пригласил преподавателей из Европы, а потом подготовил и своих, ввёл новые образовательные программы и стандарты. Все лавры за многолетнюю, поистине титаническую работу достались ему — «преобразователю».
Когда лакей на серебряном подносе принёс в хрустальной вазочке взбитые сливки к чаю, Бетанкур трясущейся рукой никак не мог в неё попасть. Ничего не добившись, он положил маленькую ложечку обратно на белоснежную скатерть. Николай Осипович заметил, что по щеке генерала прокатилась слеза. Однако Бетанкур быстро проглотил застрявшую в горле досаду и взял себя в руки.
Через полчаса после ухода Крафта Августину Августовичу сделалось плохо. Не помогла и горькая можжевеловая водка — её Бетанкур по совету нижегородского лекаря принимал перед обедом и ужином каждый день. Послали за доктором Рейнгольдом, но тот оказался в отъезде. Пришлось воспользоваться услугами малоизвестного немецкого врача Шмидта, недавно прибывшего в Санкт-Петербург, но уже успевшего помочь профессору Базену.
Осмотрев больного, доктор посоветовал принимать в малых количествах хинную соль в виде порошка и раствора, а также слабительные пилюли. Но и это не помогало. С каждым днём Бетанкуру становилось всё хуже и хуже. Через три дня наступил пароксизм лихорадки. Появилась испарина. Затем в один из вечеров отнялись ноги, и Августин Августович не смог самостоятельно передвигаться даже по квартире.
Семья окружила больного самой нежной заботой. Дочки заранее предупреждали малейшее желание отца. Сын Альфонсо приходил редко (он был на казарменном положении в гвардейском императорском полку), но и он при
Наконец наступило утро понедельника 14 июля. Лицо в этот день у Бетанкура было жёлтосерого цвета и с более глубокими, чем обычно, морщинами, залёгшими по углам рта. Обычно мутные во время болезни, глаза смотрели в потолок строго, сердито и страдальчески. Последнее, что видел Бетанкур, лёжа на низкой постели, — изображение святого Франциска, стоящее на тумбочке вверх ногами.
Это была старинная испанская традиция: только так можно было повлиять на святого, чтобы он сотворил чудо и исцелил больного. Наверное, Августин Августович не был суеверным и хотел было попросить жену перевернуть образ, но говорить ему было уже трудно. Он захрипел, а потом, протянув руку вперед, закашлялся, и тут всё его тело пронзили сильные судороги, рука задрожала и скрючилась, а затем безжизненно упала на кровать. Агония кончилась.
Жизнь великого человека оборвалась, но душа, как казалось Анне Джордейн, была ещё в теле. Женщина упала на его маленькую, уже стариковскую грудь и тихо заплакала. Аделина, Матильда и только что ворвавшийся в спальню Альфонсо обступили тело отца: лицо его было значительным, как у настоящего испанского гранда, однако глаза не блестели, а скорее казались истлевшими.
ЗАБВЕНИЕ
Траурная церемония состоялась через несколько дней. Ни одна влиятельная газета Санкт-Петербурга не написала об этом. Царская семья и всё её окружение не высказали ни слова соболезнования семье покойного. Это был знак светскому обществу, что Бетанкур в немилости у царской фамилии и о его существовании нужно забыть как можно скорее. Всё это напоминало описание русского двора при Николае I, сделанное немного позже французским путешественником и публицистом маркизом Астольфом де Кюстином: «Ещё недавно князь Репнин управлял государством и Государем, но два года назад он впал в немилость, и с тех пор в России не произносится его имя, бывшее до того у всех на устах. С вершины власти он был низвергнут в глубочайшую пропасть, и никто не осмелился ни вспомнить, ни думать о его жизни, не только настоящей, но и прошлой. В России в день падения какого-либо министра его друзья должны стать немыми и слепыми. Человек считается погребённым тотчас же, как только он кажется попавшим в немилость».
Всё это в полной мере можно отнести и к Бетанкуру.
ЛЮТЕРАНСКОЕ КЛАДБИЩЕ
Во время траурной церемонии, устроенной только на деньги родственников, Бетанкур лежал в обитом парчой гробу в генеральском мундире, с перчатками в руках, но без орденов. Ноги его были покрыты кисеёй. Впереди процессии вели верховую лошадь под траурной попоной, за ней шло несколько выпускников и воспитанников Института Корпуса инженеров путей сообщения, державших в руках бордовые подушечки с наградами генерала.
Затем следовала траурная колесница, запряжённая шестёркой лошадей, на которой помещался гроб с телом усопшего. Рядом с родственниками шли Пётр Петрович Базен и Павел Петрович Мельников, показывая всем своим видом близость к опальному генералу, которому Государь за многолетнюю преданную службу России не высказал даже соболезнования.
Уже на следующий день после похорон герцог Вюртембергский приказал своим секретарям и адъютантам, чтобы имя Августина де Бетанкура, по его мнению, запачкавшего коррупционными аферами своих подчинённых мундир путейского инженера, было забыто. Упоминание о генерал-лейтенанте в любом контексте, плохом или хорошем, во всех департаментах путей сообщения стало считаться моветоном. Даже любимый архитектор Бетанкура Огюст де Монферран, чтобы не попасть в немилость к сильным мира сего, отречётся на какое-то время от своего благодетеля.