Бета-самец
Шрифт:
Поскольку в момент происшествия в закутке возле пожарного щита, согласно расписанию, должен был находиться лишь 7 «Б», авторство проделки со шлангом было всем очевидно. К тому же Костя Дивный на следующий день пропустил школу. Но Полугог всегда добивался, чтобы виновника выдали свои во всеуслышание, — а в особо тяжких случаях еще и заклеймили на школьной линейке. Он явился к нам на последний урок и, пройдясь в гробовой тишине между парт, сказал:
— Так. Так.
Походил еще немного, добавил:
— И кто это сделал?
Обычно во второй
— Кто это сделал? — спросил он шепотом, наклоняясь ко мне.
Я молчал. Но всё, на что рассчитывал, — подольше держать оборону. Хоть какой-то дать отпор. «Только не здесь», — думал я тоскливо. И уже перенесен был мысленно в кабинет с потемневшими вождями, с кубками и грамотами в филёнчатом шкафу, и с замирающим сердцем пытался представить, как именно это происходит, что он говорит при этом, как смотрит, как выгибает бровь.
— А у тебя ведь такие родители, — еще тише сказал директор и вздохнул тяжело. — Уж от кого другого, но от тебя не ожидал… Ты видел, что он сделал с кабинетами на первом этаже? Ты представляешь, как трудно это отремонтировать? Ты неприятно меня удивил, дружок… Хорошо, — сказал он громче, так, чтобы все слышали. — Подумай. Завтра перед началом уроков жду в своем кабинете.
Сердце то ныло, замерев, то металось как суслик, за которым скользит, приближаясь, беспощадная тень. «Зачем это? Почему я? Пусть бы как обычно. Я-то при чем?»
Выйдя со школы, раздавленный собственной трусостью, с которой не в силах был совладать, я отправился на работу к маме. Районная библиотека располагалась неподалеку. Мама приняла меня без лишних вопросов, поняв с первого взгляда, что случилось плохое. По темному проходу вдоль стеллажей провела меня в тесную каморку, в которой чинили книги, усадила за наклонный верстак. Пахло столярным клеем. Книги с рваными ранами вдоль корешков были утыканы винтами, зажаты рейками. Стопка нарезанной на полоски марли дополняла ассоциацию с полевым госпиталем из фильма про войну. Я рассказал ей все, от разрушительного рейда пожарного шланга до тяжелого директорского вздоха.
— То есть потребовал, чтобы именно ты настучал?
И мы отправились в школу. На такси, чтобы не упустить Полугога. Он был на месте. Мама оставила меня под дверью его кабинета — думаю, прекрасно понимая, что я все услышу.
— Вы пытаетесь сделать из моего сына стукача, Павел Иванович?
— Марина Никитична, вы меня удивляете… Речь идет о хулиганстве, имевшем серьезные материальные последствия. Ваш сын был свидетелем. И он единственный в классе, кто поддерживает отношения с виновником происшествия. Я, в общем, полагал, что мальчик, воспитанный в интеллигентной семье…
— Лучшая кандидатура на роль доносчика?
— Да что вы так, в самом-то деле?
— Вы еще упомянули родителей: «а еще родители такие»… Что вы хотели этим сказать?
— Вы как-то неадекватно реагируете.
— Боюсь, вполне адекватно. Павел Иванович, мне не
— Марина Никитична! — кричал Полугог. — Что вы себе позволяете?!
Дождавшись тишины, мама отчеканила:
— Надеюсь, на этом ваши попытки привить Саше любезные вашему сердцу навыки прекратятся, Павел Иванович.
И мы ушли, не оборачиваясь, а за нашими спинами хрипел и повизгивал поверженный феникс.
К тому времени, как Костя, подгоняемый трезвой плаксивой теткой, посетил директорскую, его успел сдать весь класс. Полугог вызывал их с урока биологии одного за другим, по алфавиту. Вызвал всех, кроме меня.
На собрании отряда Костя Дивный заявил, что устроить проделку со шлангом подбил его я.
Об этом я маме уже не рассказал.
Получать пятерки по большинству предметов с тех пор стало несколько сложней. «Труды» пришлось пересдавать дважды: выпилить лобзиком фанерный грузовик так, чтобы он устроил трудовика, мне никак не удавалось.
9
Снилось, что блуждает по незнакомому захолустью и никак не может найти нужный адрес. Полпятого разбудил Долгушин.
— Дамы и господа! — раздался его голос из спрятанного под охотничьим натюрмортом динамика. — Приглашаю подкрепиться. Выступаем через полчаса.
И следом звук охотничьего рожка.
Охотники хмуро перездоровались у шведского стола. Сразу было понятно, кто сколько принял накануне. Позавтракали наскоро и отправились в хрупком предрассветном сумраке навстречу уткам, которым аккурат в это время положено перелетать с места ночевки на место кормежки. Впереди тащили надувные лодки те, кто подготовился к охоте основательно. Несколько возбужденных собак натягивали поводки, жадно нюхая все подряд: воздух, сапоги, лужи. Идущие спотыкались, налетали друг на друга. Приглушенные вскрики, шиканье Долгушина:
— Тише, господа, тиш-ше… Что вы как дети.
В камуфляже он смотрелся руководителем военно-исторического клуба. Вывел их на излучину, велел рассредоточиться.
Проваливаясь в вязкую жижу, матерно бубня себе под нос, Топилин и Антон обошли наконец камыш и выбрались на песчаную отмель, в неверном свете зари казавшуюся такой близкой — рукой подать. Антон предложил знаком: останемся здесь, не пойдем дальше. Встали метрах в трех друг от друга, задрав головы на восток в ожидании дичи.
— Смотри, там ход мягкий, — напомнил Антон, снабдивший Топилина ружьем и амуницией.
Элегантное «Голланд-Голланд» приятно волновало руку.
— И где обещанные утки? — поинтересовался Топилин для поддержания беседы.
Последние звезды белесо мерцали. Солнце выкарабкалось из леса почти целиком и повисло, кровоточивое, над испачканным горизонтом. Литвинов с Топилиным стояли молча, тупо уставившись перед собой осоловелыми глазами. Слева и сзади потрескивали сучья под ногами охотников, еще не выбравших себе места. Чья-то собака мечтательно погавкивала.