Бестия
Шрифт:
Уэксфорд уязвленно фыркнул:
— Отец?.. С каких это пор ты меня так называешь?
— Отлично. Я вообще никак не буду тебя называть. Послушай меня, хорошо? Я люблю его больше всего на свете. И никогда не оставлю!
— Ну-ну, ты же не на сцене в театре «Оливье»! — не сдержался Уэксфорд. Он видел, что у Шейлы перехватило дыхание. — А станешь продолжать в том же духе — тебя вообще туда не возьмут.
— Вот интересно, — сухо проговорила Шейла. (Нет, она все-таки многое от него унаследовала!) — Интересно, тебе никогда не приходило в голову, насколько неестественна та близость между родителями и детьми, которая была между мной и тобой с мамой, — все эти звонки по два раза на неделе,
— Да я и так знаю. Потому что мы всегда с тобой милы и любезны, всегда любили тебя. Да мы тебя просто избаловали, позволяли веревки вить, и вот наконец я собрался с духом, чтобы раскрыть тебе глаза — и на тебя, и на этого твоего урода…
Закончить фразу ему не удалось. То, что он намеревался выложить ей в качестве резюме, логически вытекающего из решения «собраться с духом», Уэксфорд так и не сказал, более того, уже успел забыть, о чем это он. Шейла бросила трубку еще до того, как он успел выговорить следующее слово.
Он понимал, что не стоило так говорить с дочерью. Когда-то давным-давно его матушка, искренне сожалея о чем-то, частенько приговаривала: «Слову не место!» — вспоминая, верно, какую-то фразу из своей юности. Если б и вправду можно было взять обратно то, что успел наговорить! Произнести бы волшебные матушкины слова — и вот уже не осталось ни ехидства, ни оскорблений, никакого следа от этих пяти минут разговора. Но не-ет… Ему ли не знать: слово вылетит — не воротишь, разве что время сгладит обиду, укутает дымкой забвения, как и прочие вехи человеческой жизни.
Радиотелефон лежал у него в кармане. Знамение дня — поезд, казалось, забит обладателями таких телефонов, не прерывавшими деловитых переговоров даже во время поездки. Еще совсем недавно подобное новшество было редкостью, сегодня же им мало кого удивишь. Может, позвонить Шейле? Вдруг она дома. А если дочь бросит трубку, услышав его голос? Обычно Уэксфорду было наплевать, что там о нем судачат, но сейчас он не мог и представить, что свидетелями его переживаний станут чужие люди.
А вот наконец и тележка с кофе и неизменными сандвичами в пластиковых упаковках — как раз такими, как он любил. Мир все же делится на два типа людей: тех, кто ест, чтобы успокоиться, и тех, кто от волнения в рот ничего не берет. Уэксфорд принадлежал к первым. Он позавтракал и собирался как следует пообедать, но устоять перед сандвичем с яйцом и беконом не мог. Умиротворенно жуя, Уэксфорд втайне надеялся, что, может, хоть встречи в «Ройял оук» слегка отвлекут его мысли от Шейлы.
На станции в Кру он взял такси. Таксист о тюрьме знал все: и где находится, и что вообще собой представляет. Интересно, кого он обычно туда подвозит, подумал Уэксфорд. Понятно, кого — посетителей; жен или возлюбленных. Пару лет назад страну всколыхнуло движение, участники которого требовали разрешить «супругам посещения наедине», однако инициативу эту быстренько пригасили. Похоже, секс слишком высоко ценился по шкале поощрений, чтобы разрешать его втуне.
Тюрьма оказалась довольно далеко, в долине реки Уилок, если верить таксисту. Название «Ройял оук», охотно, с интонациями гида-профессионала объяснил он Уэксфорду, восходит к легенде о древнем дереве, давно уж исчезнувшем, ветви которого укрыли от врагов короля Карла. Какого именно Карла, он не уточнил, и Уэксфорд задумался, сколько еще таких легендарных дубов разбросано по всей Англии. Никак не меньше, чем кроватей, на которых спала Елизавета I, уж это верно. Один, он знает точно, есть в Черитон Форест — излюбленном месте для пикников. Чтобы укрыться под кроной каждого, Карлу не хватило бы жизни.
Громада, бесконечная и ужасающая. Наверняка самая высоченная и длиннющая тюремная стена во всех
Прибыли.
Может, таксист вернется, чтобы увезти его обратно? В ответ Уэксфорд получил карточку с наванием таксомоторной фирмы. Можно позвонить. Такси рвануло с места с такой скоростью, словно водитель боялся, что, задержись он еще на мгновение, и придется остаться здесь навсегда.
Один из тюремных начальников, Дэвид Кейрнс, встретил Уэксфорда в довольно милой комнатке с ковром на полу и забранными в рамки репродукциями по стенам и предложил ему кофе. Прочие помещения мало чем отличались от обычных тюремных, разве что тут пахло получше. Пока Уэксфорд потягивал свой кофе, Кейрнс высказал предположение, что гостю известна история «Ройял оук» и причины, позволившие ей выстоять, несмотря на косые взгляды официальных лиц и недовольство министерства внутренних дел. Уэксфорд предположение подтвердил, однако это не помешало Кейрнсу продолжить свой экскурс в суть британской пенитенциарной системы. Было ясно, что он своим местом гордился, — эдакий идеалист с сияющими глазами.
Парадоксально, но в «Ройял оук» сажали самых жестоких и неисправимых преступников. Конечно, на то требовалось их согласие. Однако спрос настолько превышал предложение, что образовался своего рода лист ожидания длиною в сотню имен. И персонал, и обитатели называли друг друга по именам, а в распорядок дня входили групповая терапия и взаимные беседы-консультации. Заключенные были самыми разными, ибо — редкий случай — здесь не действовало Правило 43 о сегрегации, как не существовало и тюремной иерархии, согласно которой на самом верху находились убийцы и грабители, а на самой низшей ступени — насильники и сексуальные маньяки. Заключенных пересылали в «Ройял оук» по направлению: обычно по рекомендации тюремного главврача. Уэксфорд тотчас же вспомнил, что здешний главврач, Сэм Розенберг, хотел повидаться с ним до того, как он встретится с Джемом Хокингом. Ну и, как ему уже объяснили, здесь обращались друг к другу по именам, никаких там «сэр» или «доктор».
Кто-то из надзирателей проводил Уэксфорда к больнице, приютившейся в противоположном крыле. Они шагали мимо заключенных, почти свободно разгуливающих вокруг, — и все-таки «почти», а не «свободно», — одетых в комбинезоны или обычные спортивные костюмы. Уэксфорд не удержался и на секунду притормозил около окна, за которым шло занятие по групповой терапии. Мужчины сидели кругом, распахнув сердца и обнажив души — по крайней мере, так считал надзиратель, — и постигали науку извлекать на поверхность то тайное, что вызывает смятение в умах. Словно побитые собачонки, подумал Уэксфорд, жалкие, как большинство изолированных от общества людей.
Запах в больнице стоял почище, чем в стоуэртонской больнице: сок лайма, лизоль и пот. Что ж, все больницы пахнут одинаково, за исключением частных — там пахнет деньгами. Доктор Розенберг поджидал его в кабинете, напоминавшем сестринскую в Стоуэртоне. Сходство нарушалось лишь отсутствием сигаретного дыма. Из окна открывался вид на пустынную зеленую равнину, монотонность которой разнообразила лишь линия электропередач.
Только что принесли обед. Его вполне хватило бы на двоих: горка непривлекательной коричневатой слизи на груде отварного риса — возможно, цыпленок под соусом карри, а также «фирменный» фруктовый пирог и порция сухих сливок. Однако Уэксфорд ел для успокоения, а потому не торгуясь принял предложение Сэма Розенберга составить ему компанию, пока тот собирался рассказать ему о Джеме Хокинге.