Бессонница
Шрифт:
— Вам не приходило в голову, что он может попытаться устроить что-нибудь горячее? Что он может попытаться причинить вред Сюзан Дэй?
— О да, — сказал Лейдекер. — Приходило. Еще как приходило.
Ральф ужасно обрадовался, когда увидел, что на этот раз входная дверь заперта. Он открыл ее лишь настолько, чтобы протиснуться внутрь, а потом потащился вверх по лестнице, которая сегодня показалась еще длиннее и темнее, чем обычно.
Квартира была слишком тихой, несмотря на мерный грохот дождя по крыше, а в воздухе ощущался запах слишком многих бессонных ночей. Ральф пододвинул один из кухонных стульев к рабочей стойке, встал
Он осторожно слез со стула, увидел, что оставил грязные следы на нем, и вытер их краешком бумажного полотенца. Потом он вновь придвинул стул к столу и прошел в комнату. Там он постоял, переводя взгляд с покрывающего диван тусклого цветного пледа на кресло с откидывающейся спинкой, потом на старый телевизор, стоящий на дубовом столике между двумя окнами, выходящими на Харрис-авеню. От телевизора его взгляд двинулся в дальний угол. Когда Ральф вчера вошел в свою квартиру, все еще злясь, оттого что застал переднюю дверь раскрытой, он на мгновение принял свой пиджак, висевший на стоячей вешалке в этом углу, за вторгшегося непрошеного гостя. Впрочем, ладно, чего греха таить: он на мгновение решил, что Эд собрался нанести ему визит.
Хотя я никогда не вешаю туда свой пиджак. Это была одна из моих дурных привычек — думаю, одна из немногих, — которая по-настоящему раздражала Кэролайн. И если я так никогда и не смог приучиться вешать его, пока она была жива, я уверен на все сто, что не приучился с тех пор, как она умерла. Нет, это не я повесил туда пиджак.
Ральф прошелся по комнате, роясь в карманах серого кожаного пиджака и выкладывая все, что он там находил, на телевизор. В левом — ничего, кроме старой пачки пластырей с прилипшим куском ваты к верхнему, зато правый карман был настоящей сокровищницей, даже если не считать аэрозольного баллончика. Там лежал лимонный леденец «Тутси Поп» в обертке; смятый рекламный листок из «Дома Пиццы Дерри»; пальчиковая батарейка; маленькая пустая картонная коробочка, когда-то содержавшая яблочный пирог из «Макдоналдса»; его льготная карточка из видеопроката Дэйва, уже почти обеспечившая Ральфу бесплатный прокат (он уже две недели числил ее пропавшей без вести и был уверен, что она потерялась); спички; кусочки фольги и… сложенный листок голубой разлинованной бумаги.
Ральф развернул его и прочитал одно-единственное предложение, написанное слегка неровными старческими каракулями: Если я начинаю, я действую стремительно, чтобы успеть потом что-то еще.
Вот и все, но этого было достаточно, чтобы его мозг уяснил себе то, что уже знало сердце: Дорранс Марстеллар сидел на ступеньках крыльца, когда Ральф вернулся из «Последних страничек» со своими книжками, но Дор прежде сделал кое-что еще. Он поднялся в квартиру Ральфа, взял аэрозольный баллончик с верхушки кухонного шкафа и положил его в правый карман старого серого пиджака Ральфа. Он даже оставил там свою «визитку»: строчку из стихотворения, нацарапанную на листке бумаги, вырванном скорее всего из изодранного блокнота, в котором он иногда записывал часы своих приходов и уходов на шоссе № 3. Потом вместо того, чтобы положить пиджак туда, где оставил его Ральф, Дор аккуратно повесил его на стоячую вешалку. Покончив с этим,
(сделанного не воротишь)
он вернулся на крыльцо и стал ждать.
Вчера вечером Ральф устроил Макговерну выволочку за вновь не запертую дверь, и Макговерн вынес ее так же терпеливо,
— Потому что, — тихим голосом произнес Ральф, механически сметая барахло с телевизора и запихивая обратно в карманы, — он не только знал, что мне понадобится эта штука; он знал, где ее искать, и он знал, куда ее положить.
Холодок зигзагом пробежал по его спине, а мозг попытался осознать эту мысль — определить ее как безумную, нелогичную, именно того сорта, что может прийти в голову человеку, у которого классический случай бессонницы. Может, и так. Но это не объясняет, зачем понадобилось ему марать клочок бумаги, не так ли?
Он снова взглянул на нацарапанные на голубом разлинованном листке слова: Если я начинаю, я действую стремительно, чтобы успеть потом что-то еще. Почерк не его собственный — это столь же очевидно, как то, что «Кладбищенские ночи» не его книга.
— Только теперь она моя; Дор отдал ее мне, — сказал Ральф, и холодок снова прошел по его спине тонкой полоской, как трещинка на ветровом стекле.
А какое еще объяснение может прийти на ум? Ведь не мог этот баллончик сам влететь тебе в карман. Равно как и листок бумаги.
Ощущение, будто чьи-то невидимые руки подталкивают его к разверзшейся пасти какого-то туннеля, вернулось. Чувствуя себя словно во сне, Ральф снова пошел на кухню. По дороге он скинул серый пиджак и бросил его на ручку дивана, даже не думая о том, что делает. Некоторое время он простоял в дверном проеме, пристально глядя на календарь с картинкой, где двое смеющихся мальчишек вырезали бумажный фонарик; глядя на завтрашнее число, обведенное в кружок.
Отмени встречу с тем, кто втыкает булавки, сказал тогда Дорранс; таково было его послание, и сегодня тот, кто втыкает нож, в той или иной степени повторил его. Черт, высветил неоновыми огнями.
Ральф отыскал номер телефона в «Желтых страницах» и набрал его.
— Вы звоните в офис доктора Джеймса Роя Хонга, — сообщил ему приятный женский голос. — В данный момент никто не может вам ответить, так что оставьте ваше сообщение после звукового сигнала. Мы свяжемся с вами, как только сможем.
Автоответчик издал сигнал. Твердость собственного голоса поразила самого Ральфа. Он произнес:
— Говорит Ральф Робертс. Мне назначен прием на завтра, в десять часов. Прошу прощения, но мне не удастся прийти. Кое-что произошло. Спасибо. — Он сделал паузу, а потом добавил: — Разумеется, я заплачу за прием.
Он закрыл глаза и повесил трубку, а потом прислонился лбом к стене.
Что ты делаешь, Ральф? Ради всего святого, что, по-твоему, ты делаешь?
«Путь обратно в Райский Сад неблизок, родной».
Ты не можешь всерьез думать то, что думаешь… или можешь?
«…неблизок, так что не надо стонать по мелочам!»
Что ты на самом деле думаешь, Ральф?
Он не знал; он понятия не имел. Что-то насчет судьбы, надо полагать, и о встречах в Самарре. Точно он знал лишь то, что круги боли растекались от маленькой дырочки в его левом боку — дырочки, которую проделал парень с ножом. Фельдшер из «Скорой помощи» дал ему полдюжины болеутоляющих таблеток, и он полагал, что ему стоит принять одну, но сейчас он слишком устал, чтобы подойти к раковине и налить стакан воды… А если он так устал, что не может проковылять по одной маленькой говенной комнатушке, то как, скажите на милость, он сумеет когда-нибудь одолеть долгий путь обратно в Райский Сад?