Бессонница
Шрифт:
— Я только сейчас узнала, что случилось, — сказала она, — и торопилась сюда изо всех сил. Весь день я провела в Ладлоу, играла в покер по маленькой с девчонками. — Ральфу не нужно было оглядываться на Макговерна, чтобы увидеть, как его левая бровь — та, что говорила: Покер с девчонками! Как чудесно, в этом вся наша Лоис! — поднимается на максимальную высоту. — Элен в порядке?
— Да, — сказал Ральф. — Ну, может, и не совсем в порядке — ее оставили на ночь в больнице, — но никакой опасности нет.
— А малышка?
— Нормально. Она у подруги Элен.
— Ладно, тогда давайте сядем на крыльце и вы мне все расскажете. — Одной рукой она ухватила под руку Макговерна, другой — Ральфа и повела их по дорожке к дому.
Так они и уселись на ступеньках крыльца, как два пожилых мушкетера с дамой, расположения
Этой ночью Ральф заснул через несколько мгновений после того, как его голова коснулась подушки, и проснулся в 3.30 утра в пятницу. Он тут же понял, что ему никак не удастся снова заснуть; он мог отправляться прямиком к своему мягкому креслу в комнате.
Он полежал еще секунду, уставясь в темноту и пытаясь поймать хвостик сна, который ему снился. Ничего не получалось. Он лишь помнил, что там был Эд… и Элен… и Розали — собака, которую он иногда видел ковыляющей вверх или вниз по Харрис-авеню еще до появления мальчишки Пита, разносившего газеты.
Дорранс тоже там был. Его не забудь.
Да, верно. И словно от поворота ключа в каком-то замке, Ральф вдруг вспомнил странную фразу, которую произнес Дорранс во время столкновения Эда с толстяком в прошлом году… Фразу, которую Ральф никак не мог вспомнить накануне вечером. Он, Ральф, тогда оттаскивал Эда, стараясь прижать его к покореженному кузову его машины, чтобы он пришел в себя, и Дорранс сказал тогда,
(Я бы на твоем месте не…)
что Ральф не должен больше дотрагиваться до Эда.
— Он сказал, что не видит мои руки, — пробормотал Ральф, спуская ноги на пол. — Вот что это было.
Он немного посидел так, с опущенной головой, дико взъерошенными волосами на затылке и крепко сцепленными пальцами рук, зажатых между ляжками. Потом наконец всунул ноги в шлепанцы и поплелся в комнату. Настало время уныло дожидаться, пока взойдет солнце.
Глава 4
Хотя циники всегда кажутся более разумными, чем все лупоглазые оптимисты на свете, опыт Ральфа подсказывал ему, что они ошибаются ничуть не реже, если не чаще последних, и он был рад обнаружить, что Макговерн оказался не прав насчет Элен Дипно, — в ее случае одного куплета «Блюза Разбитого Сердца и Избитого Тела», похоже, оказалось достаточно.
В следующую среду, как раз когда Ральф подумывал о том, чтобы разыскать женщину, с которой Элен разговаривала в больнице (Тиллбери — ее звали Гретхен Тиллбери), и попытаться удостовериться, что с Элен все в порядке, он получил от нее письмо. Обратный адрес был простой — всего лишь: Элен и Нат, Хай-Ридж, — но этого было достаточно, чтобы заметно успокоить Ральфа. Он уселся в свое кресло на крыльце, надорвал конверт и вытряхнул два листка, исписанных почерком Элен с обратным наклоном.
Дорогой Ральф (так начиналось письмо), наверное, к этому времени вы уже должны думать, что я все-таки решила злиться на вас, но на самом деле это не так. Просто мы обязаны воздерживаться от любых контактов — и от телефонных разговоров, и от переписки с кем бы то ни было в первые несколько дней. Таковы правила этого дома. Мне очень нравится это место, Нат — тоже. Еще бы ей не нравилось: здесь по меньшей мере шесть детишек ее возраста, с которыми она может повсюду играть и ползать. Что касается меня, то я нашла здесь больше женщин, знающих, через что я прошла, чем когда-нибудь могла бы поверить. Я хочу сказать, что одно дело, когда ты смотришь передачи по телевизору — «Опра-беседует-с-женщинами-которые-обожают-мужчин-пользующихся-ими-как-боксерскими-грушами», — но, когда это случается с тобой, тебе всегда кажется, что так не бывало ни с кем и что это на самом деле своего рода открытие для всего человечества. Облегчение от понимания того, что моя жизнь идет не так, — лучшее, что я испытывала за долгое-долгое время…
Она писала
…Я собираюсь развестись с ним. Часть моего рассудка (когда эта часть начинает говорить, она напоминает мне мою мать) чуть не воет, когда я высказываю это так прямо, но я устала водить себя за нос. Тут полным-полно сеансов терапии — такого рода штучек, когда люди садятся в кружок и изводят около четырех коробок салфеток в час, но, похоже, это помогает взглянуть правде в глаза. В моем случае простая истина состоит в том, что человек, за которого я вышла замуж, превратился в опасного параноика. Да, иногда он мог быть любящим и нежным, но это не суть, а лишь отвлекающее обстоятельство. Мне необходимо помнить, что мужчина, который когда-то рвал для меня цветы, теперь порой сидит на крыльце и разговаривает с кем-то, кого там нет, — с человеком, которого он называет «маленьким лысым врачом». Забавно, правда?
Думаю, я знаю, как все это началось, Ральф, и, когда мы увидимся с вами, я расскажу вам все, если вы действительно захотите меня выслушать.
Я должна вернуться в дом на Харрис-авеню (по крайней мере на некоторое время) к середине сентября хотя бы для того, чтобы поискать работу… Но сейчас об этом больше ни слова — одна мысль об этом пугает меня до смерти! Я получила записку от Эда — всего несколько строк, — где говорилось, что он живет в одном из коттеджей, принадлежащих Лабораториям Хокингс, во Фреш-Харборе и что он будет соблюдать пункт об отсутствии контактов в соглашении об освобождении под залог. Он написал, что сожалеет обо всем, но даже если и так, я этого не почувствовала. Не то чтобы я ожидала пятен от высохших слез на письме или пакета с его отрезанным ухом, но… Я не знаю. Он словно извиняется не по-настоящему, а просто так, для протокола. Я понятно объясняю?… Еще он вложил туда чек на 750 долларов, который, похоже, означает, что он сознает свою ответственность. Это хорошо, но, думаю, я бы больше обрадовалась, услышав, что он обратился за медицинской помощью по поводу… проблем психики. Знаете, какой его ждет приговор? Восемнадцать месяцев интенсивной терапии. Я сказала об этом в нашей группе, и несколько человек рассмеялись, словно подумали, что я шучу. Я не шутила.
Иногда у меня в голове возникают жуткие картины, когда я пытаюсь представить себе будущее. Я вижу, как мы стоим в очереди за бесплатной едой, или как я вхожу в приют для бездомных на Третьей улице с Нат на руках, завернутой в одеяльце. Когда я думаю об этом, то вся дрожу, а иногда и плачу. Я знаю, это глупо; Господи, у меня же есть диплом библиотекаря, но я ничего не могу с собой поделать. И знаете, за что я цепляюсь, когда меня мучают эти поганые картинки? За то, что вы сказали, когда завели меня за прилавок в «Красном яблоке» и усадили в кресло. Вы сказали мне, что у меня здесь по соседству есть друзья и что я справлюсь с этим. Я знаю, что по крайней мере один друг у меня есть. Один НАСТОЯЩИЙ друг.
Ральф вытер слезы в уголках глаз — в последнее время он начинал плакать по любому малейшему поводу; похоже, причиной тому была его адская усталость — и прочитал постскриптум, который она нацарапала в конце листка и вверху, на правом поле:
Я бы очень хотела, чтобы вы приехали навестить нас, но мужчины сюда «не допускаются» по причинам, которые, я уверена, вы поймете. Они даже требуют, чтобы мы не сообщали точного адреса!