Бессонница
Шрифт:
Это было идеей Мак-Говерна. Однажды вечером тот сидел на веранде и, увидев Ральфа, возвращавшегося из «Красного яблока» со спагетти и соусом, многозначительно взглянул на соседа, поцокал языком и скорбно покачал головой.
— И что это значит? — поинтересовался Ральф, усаживаясь рядом. На улице маленькая девочка в джинсах и широкой, не по размеру белой футболке прыгала через скакалку, напевая что-то в сгущающихся сумерках. — Это значит, что ты выглядишь загнанным, тощим и увечным, — отчеканил Мак-Говерн. Большим пальцем он сдвинул панаму на затылок и еще пристальнее взглянул в глаза Ральфа. — Ты по-прежнему плохо спишь? —
— Прости, я не совсем понимаю…
— Ответ на твою бессонницу, Ральф. Я не утверждаю, что ты должен купаться в нем — такой необходимости нет. Просто смешай столовую ложку меда с половиной рюмки виски и выпей за пятнадцать — двадцать минут перед сном. — Ты думаешь? — с надеждой спросил Ральф.
— Лично мне это помогло. После сорока у меня возникли большие проблемы со сном. Оглядываясь сейчас назад, я думаю, что это был кризис переломного момента — полгода бессонницы и год депрессии на мою лысую голову.
Хотя во всех прочитанных Ральфом книгах утверждалось, что спиртное, несмотря на его ложную популярность, отнюдь не панацея от бессонницы — иногда проблема даже обостряется, — Ральф все равно попробовал.
Он никогда не был любителем спиртного, поэтому половину рюмки, рекомендованную Мак-Говерном, уменьшил до четверти, но спустя неделю без ощутимых результатов от четверти перешел к целой рюмке… А затем и к двум.
И когда как-то утром Ральф проснулся в четыре двадцать две утра с головной болью и неприятным привкусом виски во рту, он понял, что впервые за последние пятнадцать лет страдает похмельем.
— Жизнь слишком коротка, чтобы тратить ее на такое дерьмо, — объявил он пустой комнате, и это стало концом великого эксперимента с виски.
«Ладно, — подумал Ральф, глядя на беспорядочный поток посетителей, входящих и выходящих из „Красного яблока“. — Ситуация такова: Мак-Говерн утверждает, что выглядишь ты дерьмово, а этим утром вообще чуть не грохнулся в обморок к стопам Луизы Чесс, и после всего этого ты все-таки отменяешь визит к старому семейному врачу. И что дальше? Пустишь все на самотек? Примешь ситуацию, и пусть все идет как идет?»
В этой идее был некий восточный шарм — судьба, карма и все такое прочее, — но ему требовалось нечто большее, чем очарование, чтобы переносить долгие часы раннего утра. В книгах говорилось, что массе людей вполне хватает трех-четырех часов сна. Некоторые даже удовлетворяются двумя часами. Таковых было незначительное меньшинство, но ведь они существовали. Ральф Робертс, однако, не входил в число этих счастливчиков. Ральфа не особенно интересовало, как он выглядит, — его дни кумира вечеринок остались давно позади, — но его беспокоило собственное самочувствие, ведь он не просто плохо себя чувствовал; ему было ужасно плохо. Бессонница начала проникать во все аспекты его жизни, как запах жареного лука проникает во все закоулки старого дома. Все вокруг стало утрачивать краски; мир приобрел нудную зернистость серых газетных фотографий.
Простейшие проблемы — подогреть ужин или перехватить сэндвич в «Красном яблоке» и отправиться на площадку для пикников к взлетной полосе N3, например, — стали неимоверно трудными, почти неразрешимыми. Последние пару недель он все
Эта ужасная бесчувственность и коррозия способности принимать решения оказались не единственными проблемами, ассоциировавшимися с бессонницей; его память на события, происшедшие совсем недавно, тоже стала сдавать. У Ральфа вошло в привычку ходить в кино раз, а то и два в неделю с тех пор, как он вышел на пенсию, оставив типографию, в которой завершил свою трудовую жизнь в качестве бухгалтера-ревизора. В кино он бывал вместе с Кэролайн, пока она не стала настолько больна, что уже не могла никуда выходить. После ее смерти он посещал кинотеатр один, исключая пару, когда его сопровождала Элен Дипно, а Эд оставался дома с ребенком (сам Эд почти никогда не бывал в кино, утверждая, что у него от этого болит голова). Ральф так часто звонил в кинотеатр справиться о начале сеансов, что помнил номер телефона наизусть.
Однако по мере того, как лето шло на убыль, ему все чаще приходилось заглядывать в справочник — он сомневался в правильности последних цифр номера: то ли 1317, то ли 1713.
— 1713, — произнес он в пустоту комнаты. — Я знаю это наверняка. — Но знал ли он это? На самом деле?
«Позвони Литчфилду. Давай, Ральфа — перестань собирать обломки. Сделай же нечто конструктивное, И если тебе так неприятен Литчфилд, позвони кому-нибудь еще. В телефонном справочнике полно адресов врачей».
Да, возможно, но в семьдесят лет поздно выбирать врача наугад. А Литчфилду он звонить не собирался. Точка.
"Ладно, и что потом, старый, упрямый козел?
Еще какие-нибудь народные средства? Надеюсь, нет, иначе вскоре в твоем арсенале колдовских средств останутся только сушеные ящерицы и жабьи лапки".
Пришедший ответ был подобен прохладному бризу в душный день… Ответ оказался до абсурдности прост. Все его книжные изыскания в это лето были направлены, скорее, на выяснение причин проблемы, а не на ее решение. Когда же требовался ответ, он пока полагался на знахарские советы своих знакомых (например, виски с медом), даже если книжная мудрость уверяла, что это не поможет. Хотя книги и предлагали вполне надежные методы борьбы с бессонницей, единственное, что Ральф действительно опробовал, было самым простым: пораньше ложиться спать. Однако это не помогло — он ворочался без сна почти до полуночи, затем засыпал, чтобы проснуться в необычный для себя час, — а что, если другие средства вполне в состоянии помочь?
В любом случае, попробовать стоило.
Вместо того чтобы провести день за работой в саду до изнеможения, Ральф отправился в библиотеку и перелистал некоторые из книг, прочитанные им ранее. Основное решение, казалось, заключалось в следующем: если не помогает ранний отход ко сну, следует попробовать ложиться позднее. Ральф отправился домой, помня о своих недавних злоключениях, он спал, преисполненный недоверчивой надежды. Это могло помочь. А если тоже нет, то у него еще остаются Бах, Бетховен и Уильям Аккерман.