Бессмертный
Шрифт:
Глава X
Приговор и что за ним последовало
Приговор по моему делу известен. С меня сняли все обвинения, что было совершенно справедливо, так как я действительно не был виновен в случившемся.
Кардинал де Роган и прелестная Николь были изгнаны из двора. Но бедную графиню приговорили: голую, с веревкой на шее, подвергли наказанию розгами на площади перед Консьержери, палач заклеймил оба ее плеча, и затем отправили на пожизненное заключение в Сальпетриер.
Более шести тысяч человек ожидали меня у ворот Бастилии и встретили овациями. Это
Лоренца ждала меня. Когда я вступал на порог дома, раздалась громкая музыка. Все музыканты квартала исполняли мне серенаду. Рыночные торговки явились с громадным букетом. Я обнял тех, которые показались мне хорошенькими, и даже тех, кто не показался, но не так крепко. Один сочинитель стихов вошел ко мне открыл окно и прочел толпе оду в мою честь.
Народ много аплодировал, и тут же я бросил в толпу, через плечо поэта, несколько сотен луидоров. Это заставило еще лучше принять стихи.
Овации окончились только к полуночи. И одному Богу известно, как я был счастлив, очутившись наконец, после восьмимесячной разлуки, страданий и ареста, вдвоем с моей возлюбленной Лоренцой. Мы протянули друг другу руки, не осмеливаясь тронуться с места, почти с ужасом, боясь умереть в экстазе этого объятия.
Я не скажу ничего более. Чувствительные сердца, которые прочтут мои записки, если только у меня когда-нибудь будут другие читатели, кроме достойного Панкрацио, моего тюремщика и друга, угадают лучше, чем можно выразить словами, всю невыразимую прелесть нашеп объятия.
На другой день я получил приказание оставить пределы Франции и начал укладываться.
Здесь нужно сказать, что королевский гнев продолжал преследовать де Рогана. Напрасно он вторично просил дозволения вернуться ко двору – только даром потерял время и чернила, а графиня де Моран – часть своего влияния. Таким образом, князю пришлось наконец покориться своей участи и жить вдали от Версаля. Но он сделал это только благодаря прекрасной англичанке, которая вечно сидела у него на коленях, подавая дурной пример его монахам.
ГЛАВА XI,
в которой Жанна Валуа много говорит, думает, что говорит правду, и лжет по обыкновению
Если я когда-либо нуждался в утешениях, если когда-либо приходил в отчаяние, то тогда, когда вышел с аудиенции, которую барон Вейсхаупт только с трудом согласился дать мне.
– Я не могу терять времени, – сказал он, – и вы напрасно настаивали на встрече со мной. Вы не дурак, но почти так же опасны, как если бы были им. Вы много занимаетесь личными интересами и не достойны заниматься великим делом. Вы человек, любящий забавляться, эксцентрик, как говорят в Лондоне, куда вы отправляетесь. Хорошо, поезжайте и ведите себя примерно. В вас более не нуждаются.
Только в Англии я несколько успокоился, взволнованный тем, что называл черной неблагодарностью. Я пытался предпринять что-нибудь в этом печальном городе, что отдалило бы меня от прошлого, но с трудом находил в себе прежнюю самоуверенность.
Однажды вечером, когда мы уже несколько дней скучали из-за дождливой и грязной погоды, в нашу дверь постучали.
Без сомнения, какой-то важный посетитель. Дверь была открыта. Вошла женщина в бархатном платье и большой шляпе. Сняв ее, она показала нам хорошенькую светлую головку.
– Жанна!..
– Графиня Валуа!..
Жанна раскланялась с моей женой по-придворном и сказала мне с легкой насмешкой:
– Согласны вы дать мне руку, граф?
– Конечно, – отвечал я.
– Мы были врагами, – продолжала она, – но это можно забыть, так как мы оба прошли, вы – через изгнание, я – через огонь.
Мы глядели на нее с удивлением. Каким образом очутилась она в Лондоне? Ужасный приговор, поразивший ее, пришел мне на память, и я припомнил все обстоятельства, прочтенные мною в газетах.
Когда огласили приговор, она пожала плечами, сосредоточенно поглядела на окружающих и упала в страшных конвульсиях, продолжавшихся три часа и во время которых она ломала и разрывала все, что попадалось ей под руку. Наконец, это прошло. Несколько дней миновали спокойно.
Она ожидала помилования, которое, по ее словам, непременно должно было быть дано ей, но когда в голову закрадывалось сомнение, глядела в сторону Версаля и, стиснув зубы, шептала:
– Берегись!
21 июня молоденькая девушка, прислуживавшая ей с тех пор, как она поступила в Консьержери, разбудила ее и сказала:
– Вставайте, сударыня.
– Ах, какая досада! – сказала Жанна. – Я так хорошо спала.
Это было правдой, и беспорядок ее костюма объяснялся сильной жарой. Она закрылась, немного сконфуженная, и надела шелковые чулки и башмаки.
– Что случилось? – спросила она.
– Вас спрашивают в приемой.
– Наконец-то! – сказала Жанна, ожидавшая помилования и свободы. – Как мне одеться?
– Очень просто, сударыня, вам придется идти недалеко.
Девочка повторяла заданный ей урок. Графиня надела утренний капот, накинула мантилью и взяла перчатки.
– Надо было бы причесаться, – заметила она.
– Мне сказали, что это ничего не значит. Она вышла.
В ту же минуту ее окружили четверо высоких крепких мужчин с энергичными лицами.
– Что это? Что вам от меня нужно?
Они схватили ее за руки и потащили за собой. Другие, стоявшие позади, подталкивали коленями. Ее свели с главной лестницы Консьержери и, громко кричавшую, привели к секретарю, который зачитал приговор.
– Меня скорее убьют! – вскричала она, вырываясь из державших ее железных рук.
Секретарь отступил, и она увидала стоявших на коленях палачей, поворачивавших на угольях раскаленное докрасна железо.
– Нет! – повторяла графиня. – Нет! Лучше смерть! Антуанетта!
Ее повалили на землю, заглушая в пыли ее крики. Они разорвали на ней платье, и началось наказание. Каждый удар оставлял красную полосу на теле жертвы. Но эти люди спешили закончить, как будто сами стыдились своего поступка, а может быть, также и потому, что кто-то покровительствовал ей, так как ударов было всего три.