Бессмертный диптих

Копылова Полина

Поначалу Вальпа сделал приветствие солнцу дворцовым обычаем. Придворные подхватили его. Потом первые пирамиды в честь Солнца, скромные и невысокие, облицованные белым ракушечником, возвели на окраинах Тласко, и простой люд восходил на них просить о малом и большом, в том числе и о заступничестве перед другими богами. А чтобы доброе, но занятое ежедневными трудами светило не запамятовало, просьбы выцарапывали на облицовке. За какой-то год пирамиды покрылись жалостливыми надписями… Тут Вальпа повелел отбить облицовку и свезти к себе в чертоги.

Два месяца, прерываясь лишь на еду и краткий сон, придворные

мудрецы, пронизанные цифирью безбожники, считывали с ракушечных плит жалобы и сетования. Выходило, что боги не защищают народ Моста. Они лишь пользуются плодами его трудов и его кровью, точно нетопыри-полуночники.

Жрецы прежних богов были обезглавлены на вершинах тех самых пирамид, где совершали заклания. Пощадили только особо сведущих в медицине и астрономии.

Вот что поведал мне Вальпа, со светлой улыбкой стоя на главной улицы своей столицы среди кипения поклонов и приветствий, и лица присных его выражали «безусловное внимание».

– Я слышал о четырех ладьях из-за моря, приставших вчера в нашей гавани. Ты прибыл с одной из них?

– Да, о Вальпа. Я при торговом посольстве нашей королевы Одель. Мы привезли меха для пробной торговли и еще один редкостный товар, который нужно прежде показать лицом. Королевские посланцы вскорости по чину испросят у тебя дозволения предстать перед тобой.

Я полагал наших кнехтов, что плыли под видом посольской свиты, народом буйным и безделоватым. Встречая их в самых разных уголках Тласко, от широчайших главных улиц до темных распутных предместий, я переменил свое мнение.

Везде и всюду над ними незримо пребывала железнопалая десница Альдерхта, везде и всюду они помнили и свое явное положение, и тайную задачу. За неделю, пока посланцы ожидали приема, кнехты осмотрели город настолько подробно и точно, насколько могли это сделать иноземцы, не знающие ни слова на здешнем языке и не имеющие понятия о местных обычаях. Выслушивая ночами их донесения, я старался соотнести и объединить их сведения, исходя из своих более обширных знаний и более проницательных наблюдений.

Сияние новой веры досягало отнюдь не везде. Страх перед возмездием Богов жил в душах людей наравне с доверием Солнцу и любовью к Вальпе.

А Вальпу любили – можно бы подумать, за право перемолвиться с ним словом, не утыкаясь в пол или мостовую. Он был нетитулованным наместником Солнца – ход его правления был непреложен и очевиден, как ход светила.

Но каждое стихийное бедствие – да что там! – каждое неизвестное явление, будь то рожденные сросшимися близнецы, выброшенная на берег рыба с лапами вместо плавников, ночные сполохи над морем – напоминало об отринутых кумирах.

Мысли мои о Вальпе страдали раздвоенностью в наипрямейшем смысле этого слова. Одного Вальпу я знал со слов бессмертного – тот Вальпа был вероломен и безжалостен, и я желал ему зла. Но Вальпа, которого я увидел и все больше (правда, по косвенным приметам) узнавал, казался иным: его деяния выдавали человека, властного без ненависти и верующего в свою власть. У него не было ненависти и к жрецам – он казнил их из необходимости.

Не утаил ли бессмертный важную часть правды? Не из-за Солнца ли вышла у них размолвка? Ведь бессмертному заклания были безразличны. С другой стороны, я знал, бессмертные не опускаются до мелочной лжи.

– В

городе удивительно мало воинов при том, как он велик. Всего-то двадцать застав, по два десятка стражников при каждой, из них десять по двое в нарядах. Это преизрядно облегчает дело.

– Воины держат Предмостья. Но их можно вызвать сюда сигнальными огнями – я показывал вам вышки.

– Стало быть, стоит послать арбалетчиков к этим вышкам…

Я служу своей королеве. Я видел ее несколько раз в жизни и нисколько не уважаю, но я служу своей королеве – так заведено на моей Родине, и такова, по всему, моя судьба. Альдерхт, я знаю, уважает ее еще меньше, считает шлюхой и втайне ставит свой род куда выше королевского. Но и он служит ей – такова его судьба. И на том стоит наш туманный ветренный край. Мы служим королю нашему до тех пор, пока он хоть самую малость достоин нашей службы. А королеве – даже если она не достойна праха с наших сапог.

Ей нужно золото – и я помогу его добыть. Хотя то, что мы с Альдерхтом обговариваем в кормовой надстройке командорского корабля, все более и более кажется мне предательством.

Посланцы, которых третьего дня Вальпа принял запросто в одном из чертогов (я был с ними толмачом), устлали пол перед ним узорчатым меховым ковром и упросили взглянуть на «особый товар», который будет доставлен на Длинную площадь, – ибо чтобы показать его в действии, требуется простор. Он дал согласие, как они потом докладывали, «смеясь». Кажется, этот легкий смех в ответ на все мало-мальски забавное заменял ему тончайшую азбуку «общезначимых выражений».

В трюмах под нами глухо брякает железо. Брякать ему всю ночь. То, что мы все еще лукаво зовем «товаром», – громоздко и медлительно. Но это искупается его действием.

Площадь и длинна, и широка, словно мощенное белым камнем поле. Странным образом она лежит в стороне от чертогов и высочайших из пирамид, среди нарядных, но отнюдь не главных улиц – возможно, это осколок былого Тласко или память о давнем сумасбродстве правителя, задумавшего перекроить город по-своему. В определенное время, когда поспевают те или иные плоды, на ней кипят торги; а так она полупуста, и ветерок с недалекого моря играет на ее плитах тонкой известковой пылью. Впрочем, с нее отлично видна и золотая кровля чертогов, и все пирамиды, так что, возможно, расположение ее совсем не столь случайно, сколь представляется моему прямолинейному уму.

Близость ее к морю, каналу и ее обширность были решающими в выборе места. Время выбирал Вальпа: мы должны были ждать его с рассвета до заката.

Никто не объявлял горожанам о предстоящем, однако едва пропели хвалу солнцу, сегодня взошедшему в дымке, как на площадь потянулись тласканцы. Наши кнехты стояли в полном вооружении вокруг высокого холщового шатра, расшитого красной шелковой нитью. Тускло блестящие раструбы пищалей они оперли прикладами оземь. Их доспех и суровая неподвижность их строя вызвали у тласканцев удивление и даже некоторый испуг – ведь до того кнехты ходили по городу одетые путешественниками, в коротких туниках, шароварах, сандалиях, и мало кто обращал на них внимание. И вдруг из праздношатающихся чужестранцев они стали маленьким, но грозным на вид войском. Чем же так драгоценен «особый товар», который они стерегут, сомкнув ряды вокруг шатра?