Бессмертные
Шрифт:
— Я бы хотел, чтобы ты был рядом со мной, Дэйвид. Лондон — это слишком далеко. Ты же знаешь, как я ценю твои советы.
— Благодарю.
— И твою помощь. Если бы не ты, я не победил бы на съезде. — Он видел, что его льстивые речи не действуют на меня. — Я подумаю о твоей просьбе, Дэйвид. Обещаю. Мы скоро вернемся к этому разговору.
Мы еще некоторое время бродили по берегу, но между нами чувствовалась напряженность. Я говорил себе, что скорее всего Джек, посоветовавшись с отцом, предложит мне должность посла в Великобритании, и я наверняка соглашусь, но ведь его предложение будет исходить не от чистого сердца, и мы оба знали это.
Джек
— Ты замерз, — сказал он. — Пойдем назад. — Мы повернули к дому, и он вздохнул. Теперь ветер дул нам в спину. — Все эти назначения на должности — такое противное дело, — поделился он со мной своими заботами, явно желая сгладить неприятный осадок от разговора. — Мне уже трое звонили, рекомендуя Эдлая на пост госсекретаря… Но это только через мой труп!
Хотя и неохотно, но я все же поддался желанию Джека использовать меня в качестве советника — было ясно, что именно в этой роли он и хотел меня видеть.
— А Бобби? — спросил я.
— А что Бобби? Я с удовольствием поставил бы его во главе госдепартамента, и он великолепно справлялся бы с этой работой, но об этом не может быть и речи. Я думал назначить его министром обороны, но это тоже вызовет недовольство…
— А он что хочет?
— Бобби? Он и сам не знает. То он хочет занять какой-нибудь ответственный пост в администрации, то говорит, что уедет из Вашингтона и станет учителем… А что, если назначить его министром юстиции?
Забыв про свой гнев, я присвистнул от удивления.
— Вот это сюрприз! Все же считают его безжалостным человеком…
Джек засмеялся.
— Бобби не более жесток, чем я. Он просто очень робкий, вот и все. А перед камерой он старается это скрыть, поэтому все и думают, что он безжалостный. Вообще-то это мысль, как ты считаешь? Назначить его министром юстиции? Это многих заставит вздрогнуть и вести себя осмотрительнее.
— В том числе и Эдгара Гувера.
— А? — На его лице появилось загадочное выражение, словно он собирался открыть мне какую-то тайну. — Откровенно говоря, Дэйвид, мне кажется, пришло время отправить Гувера на пенсию.
Мы уже подошли к дому — слава Богу! Мои пальцы посинели от холода.
— Ты уверен, что это необходимо? — спросил я.
Джек остановил на мне свой взгляд, и впервые я ясно осознал, что его действительно избрали президентом. В его глазах застыло незнакомое мне выражение твердой решимости, губы плотно сжаты, словно высечены из гранита.
— Да, — резко ответил он. — Абсолютно уверен.
Джек открыл дверь, и на меня пахнуло теплом от огня в камине. Женщины семейства Кеннеди над чем-то громко смеялись.
— Наступила пора перемен, — сказал он.
Она проснулась в незнакомой комнате. Мысли в голове путались, все тело болело. Она лежала голая на холодном полу. Последнее, что она помнила, это ее собственный крик: “Что вы делаете, я — Мэрилин Монро!” Потом дверь захлопнулась, в замке повернули ключ.
Комната была маленькая. В ней стояли только обычная больничная койка с привинченными к полу ножками и тумбочка, которую тоже нельзя было сдвинуть с места. На окно с матовым стеклом была поставлена сетка из железных прутьев, чтобы человек, помещенный в эту комнату, не мог выброситься из окна или разбить стекло. Крошечная ванная не имела двери, а зеркало, накрепко привинченное к кафельной стене, было сделано из небьющейся пластмассы. Это была самая настоящая тюремная
Она лежала, вспоминая, каким образом попала сюда, в “Пэйн Уитни”. Все началось, когда она вернулась в Нью-Йорк после окончания съемок фильма “Неприкаянные”. Артур собрал свои вещи и уехал из их квартиры на Пятьдесят седьмой улице. Он даже не взял с собой ее фотографию, которую она подарила ему в Лондоне, и от этого она чувствовала себя еще хуже.
Через неделю она поехала в Роксбери, чтобы забрать свои вещи из дома, который теперь уже принадлежал только Артуру. Со слезами на глазах она прощалась с Хьюго — эту собаку они купили тогда, когда у них еще был шанс наладить семейную жизнь. Возвращаясь из Роксбери домой во взятой напрокат машине, она всю дорогу ревела. Стояла холодная погода, но она опустила стекла в машине: ей казалось, что она задыхается.
Несколько дней спустя она узнала о смерти Джо Шенка, вскоре умерла мать Артура, а Мэрилин ее очень любила. Ей казалось, что смерть наступает на нее со всех сторон. Она сидела дома в окружении неразобранных коробок, которые привезла из Роксбери, и пыталась не думать о будущем.
О смерти Гейбла она узнала от журналиста, который позвонил ей в два часа ночи, желая услышать, что она скажет по поводу этого печального события. Охваченная горем и скорбью, она забилась в истерике, словно потеряла родного отца. Она понимала, что, если не приедет в Калифорнию на похороны Гейбла, пойдут разговоры, но у нее уже не оставалось ни душевных, ни физических сил, и она боялась, что потеряет сознание прямо во время траурной церемонии, как это произошло на похоронах Джонни Хайда. Поэтому она осталась в Нью-Йорке, чувствуя себя виноватой и несчастной. Сидя в одиночестве в своей квартире, она смотрела по телевизору, как хоронили Гейбла, слушала, как пришедшие попрощаться с великим актером в ответ на вопросы журналистов удивлялись, почему не приехала она.
За это время произошло много разных событий, и все как бы без ее участия, словно она уходила из жизни. Торжественную церемонию введения Джека в должность президента она смотрела по телевизору в зале для почетных гостей аэропорта Далласа, когда направлялась со своим адвокатом в Хуарес, чтобы развестись с Артуром.
Отгородившись в своей квартире от мира, который, как ей казалось, отторгает ее, она чувствовала себя пленницей, но не могла найти в себе силы, чтобы выйти на улицу. Все люди, к которым она могла бы обратиться за помощью, были далеко от нее и заняты своими делами: Джек полностью посвятил себя президентским обязанностям (первые сто дней на посту президента были наиболее важными и решающими); Дэйвид уехал с женой в Европу; Пола сама была больна… Ей не с кем было поговорить; жизнь стала отвратительной, казалось, хуже и быть не может.
Но она ошибалась. Однажды среди ночи ей позвонил какой-то журналист и спросил, как она может объяснить высказывание Кей Гейбл, которая считает, что в смерти Кларка Гейбла виновата Мэрилин Монро . Это был последний, самый жестокий удар — после него она и оказалась в этой комнате с голыми стенами в одной из самых престижных психиатрических клиник Нью-Йорка. Она позволила доктору Крис привезти ее сюда, потому что ей пообещали, что в этой больнице она будет избавлена от журналистов и сможет спокойно отдохнуть и восстановить свои силы. А вместо этого с ней здесь обращаются, как с буйнопомешанной в приюте для душевнобольных.